Шипка в августе

Утром 8 августа муллы в турецком лагере читали Коран, на котором войска поклялись, во что бы то ни стало, наконец, – взять Шипку!..

"Турецкая" (то есть в июне отбитая у турок) батарея была атакована ими шесть раз. Трупами набились все лощины – случалось, что треть колонны ляжет, не достигнув вершины, – кажется, вот-вот пойдут назад… Нет! Идут новые, свежие колонны, и бой кипит на том же месте, и слева с криком лезут целые ряды красных фесок, и справа сверкают тысячи ружей, поднимающихся сюда же… То и дело игрались ими на рожках сигналы "наступление", "сбор" и "начальник убит, убрать начальника", "нельзя убрать". Иногда, во время нашей встречной атаки, турки хватались за штык, стягивали к себе солдата – и моментально рубили его на куски.  

В половине пятого утра, когда уже было совсем светло, штаб вдруг оказался отрезанным. Массы турок прошли все-таки на наши позиции и заняли седловину, по которой идет шоссе. Таким образом, они оказались между нашим резервом и перевязочным пунктом с одной стороны и Орловским полком с Болгарской дружиной – с другой.

…На перевязочном пункте остался лишь доктор Коньков и повар…

– Что же ты-то не уходишь? – спросил доктор.

– А как же посуда, ваше благородие?..

В это время на батарее (ее впоследствии назовут "круглой") артиллерист Поликарпов под огнем рубил новые амбразуры, чтобы обернуть пушки против неприятеля, занявшего тыл у шоссе. Залп, другой… И наши бросились в штыки, сметая турок вниз.

Четыре атаки второго дня были уже направлены оттуда, откуда и не ожидали: видимо, турки за ночь сосредоточили свои силы на новых позициях. Уже в этот день они стали вокруг горы Святого Николая – подковой. Стоило им лишь соединить концы этой подковы – и шипкинский отряд был бы отовсюду отрезан.

11 августа турки уже с трех сторон кинулись на наши позиции – наступление их в этот день было особенно стремительным. На смену одним колоннам, как будто из земли, вырастали новые.

Отряд таял с каждой минутой. Брянский полк потерял почти всех своих офицеров, ряды наши редели; еще несколько часов – и Шипка останется без защитников. В то время как турецкие рожки сзывали и сзывали все новые подкрепления. Уже участь Шипкинского перевала, этого узла, "пульса" войны, который брать вторично обойдется нам еще в тысячи жизней, казалась решенной, еще несколько минут, и Шипка – у турок опять… И лавина их обрушится в долины Янтры и Лома, чтобы, испепелив Габрово, Дреново, Траяну и Тырново, облить кровью эту благословенную небом страну.

…Далеко, далеко послышался какой-то гул, вот уже громче и определеннее. Остановились и враги и наши – вперились в дорогу к Святому Николаю… На извивах ее легли какие-то тени. Что-то сверкает под лучами заходящего солнца… Неужели?.. Гул все растет… Складывается в громкое, неудержимое…

– Ура! – подхватывается ранеными на перевязочном пункте.

– Ура! – молнией перекидывается на вершину Святого Николая. Под радостный крик, посаженные на лошадей для скорейшей помощи, подскакали стрелки.

Корпусный командир, генерал Радецкий, в карьере взлетел по крутой горе на бруствер батареи, откуда открывалась вся атака турок… Она направлялась по лощине, образуемой выгибом горы Святого Николая. Лощина эта покрыта лесом почти до вершины гребня. Лучшие таборы Сулеймана-паши неистово шли по ней вверх, не обращая внимания на убийственный огонь стрелков. 

Я ехал вместе с горной батареей Орлова и слышал, как ему приказал генерал:

– Покажите им скорее ваши пушки… 

Несмотря на крутой откос, лошади мигом взвезли четырехфунтовые орудия к брустверу, и через минуты две, в общем гвалте и трескотне атаки, грянули их медные жерла картечью.

Картины, представившейся мне отсюда, я никогда не забуду. Внизу – правильные колонны турок, точно на маневрах развертывавшие свой строй, рядом – выступ горы, – зубцами и зигзагами весь ощетинившийся ружьями.

Особенно поразительна была одна скала… Она выдавалась в белесоватом сумраке тихого вечера. В профиль это был острый угол с горизонтальной линией площадки карниза. На ней по самому краю залегли стрелки. На свету так и видны были – этот выступ утеса и ряд ружей, выдвинутых оттуда в пространство… Под скалою туман, кругом все ушло во мглу, и вдруг – огненная кайма залпа!

После боя подошли к Радецкому…

Радецкий – тип боевого генерала. Несмотря на строгие черты лица, в них выражение большой доброты, взгляд, будто высматривающий что-то вдали, несколько нахмуренные седые брови, прямая постановка, видимо, сильного, назло летам, корпуса, крепкая рука и крепкие ноги. К седлу он точно прирастает, когда садится на лошадь. К сожалению, получивший военную репутацию свою на Кавказе, генерал Радецкий забывает, что не дело его быть всегда в первом огне. На нем Георгии 3-й и 4-й степени. Он славится своей мягкостью и добродушием, которым несколько противоречит его наружность. Он страстно любит солдата и сам беззаветно любим им. Это пока самый популярный генерал нынешней войны.

Около Радецкого – начальник болгарского ополчения генерал Столетов. Небольшой рост, мягкие черты лица, озабоченный взгляд и некоторая суетливость в движениях. Столетов до прибытия отряда заведовал защитой наших позиций. Он хорошо знает турецкий язык, одна из причин, послуживших поводом назначения его, хотя по-болгарски он не говорит.

Была уже ночь. Вершины гор смутно плавали в тумане; освещенный луною путь, ложившийся по гребням капризными извивами, казался серебряною рекою… Только он и выделялся отчетливо… Очень похоже на виды Дагестана, хотя не столь грандиозно. Мы быстро вслед за Радецким миновали часть дороги между первою батареей и поворотом на первую лесную гору. Путь все по карнизу. Справа откос горы, слева спуск – отсюда путь обстреливается прицельно, справа же в него попадают пули, пущенные навесно за три тысячи шагов отсюда. Мы на столь далекие расстояния стрелять не можем. Преимущество оружия у турок такое, что в то время, когда наш прицел (оружие Крнкa) ограничено 600 шагами, неприятель из ружей Пибоди, Ремингтона, Снайдера бьет на 3000 (навесно) и на 2000 шагов прицельно. Вперемежку с простыми пулями употребляют и разрывные: находили бумажные патроны, из которых вынута простая и вставлена разрывная пуля. Сначала думали, что разрывными пулями стреляют только башибузуки, потом оказалось, что и регулярные войска Сулеймана делают то же самое.

Проезжая мимо частей войск, принимавших участие в деле, генерал Радецкий благодарил их. Скоро мы въехали на меловую площадку. Пули здесь назойливо свистали в ушах, отдаленные или пролетавшие высоко – жалобно стонали, близкие – рассекали воздух. Кому-то ранило лошадь; конь взвился на дыбы, но, видимо, рана была не тяжела – оправился и пошел далее, фыркая и пугливо озираясь. За меловой площадкой – ложементы и батареи "Святого Николая".

Тут я первый раз увидел одного из мужественных защитников этой вершины, графа Толстого, которому много обязаны за 9 и 11 августа. Это высокий и стройный воин. Красивое, загорелое и окуренное пороховым дымом, лицо его весело выглядывало в сумраке ночи, трудно было узнать в этом боевом офицере петербургского джентльмена. После того как я его встретил на Шипке, он уезжал в Тырново отдохнуть на два дня, пробыв в деле безотходно более двенадцати дней. Здесь он помещался вместе с солдатами и первое время питался одними сухарями, как и они. Когда уполномоченный Красного Креста предложил ему коньяку и разных консервов, Толстой отказался, прося передать это раненым, и взял только одеяло, потому что на высотах Шипки ночью очень холодно, а у него, кроме мундира, да и то оборвавшегося в рукопашных схватках первых трех дней, ничего с собой не было.

Только что мы заснули под бруствером батареи, согревшись под солдатскими шинелями с убитых, как на нашем правом фланге послышалась трескотня. Слева долетали до нас отдельные выстрелы, справа – били залпами.

Рассветало. На дне долины клубился туман, серые волны его наполняли ущелья. Деревушки направо не было заметно, только два или три домика, всползавшие на высоту, показывали свои кровли, крытые каменными плитами. На вершинах гор уже рдели солнечные лучи. Сегодня я хотел осмотреть перевязочный пункт и – встретить Драгомирова, который должен был прийти часам к семи со своим отрядом. 

На перевязочном пункте все еще спало. Вчера доктора сильно утомились, проработав при красном отблеске факелов до трех часов ночи. Теперь они ютились под деревом, нимало не защищавшим их от солнечных лучей. Им жгло лица и груди, но они, видимо, не могли сладить с истомой… Самые шатры для больных стояли тут же у домика, или, лучше, караулки, при начале наших позиций. Оттуда слышались стоны и жалобы. 

Гора Святой Николай образует три седловины. За первою из них, к северу, – временный, за второю на холме – постоянный перевязочный пункт, за третьей – самый большой госпиталь и обозы. Снизу, по целине, на гору тянулись свежие войска.

– Это какие?

– Драгомировцы… Житомирский полк… А вон там подальше – подольцы.

Действительно, на отдаленной дороге ползло и развертывалось что-то черное.

– Где же сам Драгомиров?

– Да он уже давно приехал, вон сидит на камне.

Я направился к нему. Гора, где расположились батальонами житомирцы, вся состояла из груды скал, наваленных одна на другую. Солдаты стояли "вольно", фронтом в панораме гор, куда их сейчас должны были повести. Впереди на камне сидел Драгомиров и зорко, вдумчиво оглядывал окрестности, с особенным упорством останавливая взгляд на крутой, поросшей лесом горе, на которую точно змеи всползали три или четыре пешеходные тропинки. Видимо, Драгомиров устал от перехода – несколько сгорбился, рука опустилась вниз, из-под белой фуражки с назатыльником – круглое лицо, мягким чертам его придают насмешливое выражение умные глаза, пристально оглядывающие вас.

– Видите ли вы лесок? – подозвал он к себе командира Житомирского полка Тяжельникова. – Это их левый фланг. –

Драгомиров показал на опушенную дубами и буками гору. – Возьмите Третий батальон и займите…

Возле Драгомирова прусский военный агент Лигниц, уже имеющий Георгия за переправу через Дунай. Это славный малый, которого стрелки называют "наш пруссак". Он не упускает случая подраться с турками и под Шипкой участвовал в нескольких наших атаках, всегда идя впереди. Небольшой рост, грубоватые черты лица и грудь колесом, как у всякого пруссака. Этот Лигниц – полный тип прусского офицерства. В военном отношении нет ничего, что бы ему ни было известно. Окидывая одним взглядом, по-видимому, пустынную окрестность, он разом определяет позиции невидимого неприятеля и никогда не ошибается, указывая движение его; применяется к местности с зоркостью американского дикаря; в самой кипени боя, когда дело переходит в нечто стихийное, беспорядочное, Лигниц не потеряется, а ориентируется безошибочно и моментально. Лучшего офицера генерального штаба я не знаю, но спросите его о чем-либо выходящем из предела военных знаний, и вас поразит полное равнодушие его ко всему остальному… Рядом – военный агент Соединенных Штатов. Шляпа гражданского покроя с золотым шнуром вокруг. Конец золотого шнура с какою-то пуговкой выпятился вперед и торчит над самым лицом, тонкие черты которого дышат умом и энергией. На нем синий пиджак. Он не сидит, а просто развалился на траве, как ему удобнее. В дело он не идет и – правильно…

– С Богом, стрелки! – проводил первую колонну батальона Драгомиров. - Ради Бога, братцы, не горячиться.

В это время генерал стал вдруг невесел… Будь я суеверен, я бы сослался на предчувствие. Через два часа, выехав на позиции, он сошел с лошади и хотел осмотреть их. Ему в это время предложили сесть. Он вдруг опустился, проговорив: "Готово!" Все думали, что Драгомиров сел вследствие приглашения.

- Я, кажется, ранен… - проговорил генерал.

Пуля прошла навылет под правым коленом его, не задев артерий, но перебила сухожилия, она же на излете попала в стоявшего рядом капитана Мальцева и засела у него в кости бедра. Окружающие растерялись. Рана командующего в такую минуту стоила потерянного сражения…

Когда Драгомирова несли на носилках к перевязочному пункту – мимо шли житомирцы…

– Смотри, братцы, не гнуться перед пулей, со всяким может случиться – и убьют ничего! Кому суждено… 

Солдаты было рванулись к нему…

– Драться и без меня молодцами!..

– За вас вдвое! – послышалось из рядов.

Молча шли солдаты с носилками, почтительно раздвигались перед ними шедшие на Шипку войска. Драгомиров приветливо здоровался с ними. "Будьте здоровы", – слышалось повсюду ему навстречу. На открытых площадках турки открывали по нему огонь. Пули свистали над самою головою раненого. Пункты эти до того были опасны, что в Житомирском полку, еще далеко от позиций, уже пятеро выбыло из строя, под несколькими офицерами были ранены лошади. Болгары открывали стрельбу, но их отвратительные "Шаспо" после двух-трех выстрелов "отказывали".

– Фу-ты – гадость! – крикнул (что-то вроде этого по-болгарски) один из ополченцев, швырнул ружье оземь, сполз вниз, у одного из раненых турок отнял "Пибоди", сумку с патронами и, вернувшись цел и невредим, сейчас же из вновь приобретенной скорострелки открыл огонь по неприятелю.

С одиннадцати часов утра дорога на "Святой Николай" представляла уже очень оживленный вид… Более тысячи болгар из окрестных жителей и из Габрова прибыли сюда. У каждого мул или осел, у редких лошадь. На животном – два бочонка, у самого болгарина в руках два кувшина. Оказалось, что добрые люди явились развозить воду по позициям. И нужно им отдать полную справедливость: с 12-го числа и до сих пор они постоянно доставляют ее на отдаленнейшие пункты, под огнем, некоторых ранило.

– Братушка, вода!..

– Дай, дай напиться, братушка… Спасибо тебе… И какая же у тебя вода холодная.

Все время пути болгарин следит, чтобы у него кувшин не обсох, и таким образом сохраняет постоянную температуру. Раненых болгары поили водой, смешанной с вином, и, обмыв им раны, увозили. У кого из них не было ослов, те сами на плечах тащили вверх бочонки с водой. До чего в этот палящий зной сильна была жажда, видно из того, что эта тысяча болгар по два, по три раза совершила восхождение на гору, следовательно, войско выпило около шести тысяч бочонков воды.

Результаты сегодняшнего дня уже сказались…

Вчера турки окружали нас подковой, теперь слева конец этой подковы мы оттиснули назад, и позиции турок стали более скромны – дугою. Гору, которую вчера не удалось отбить стрелкам, сегодня наши взяли, и турки сгруппировались на следующей, так называемой Лысой горе, где у них к двенадцати часам сегодняшнего дня поставлена и вооружена девятифунтовая батарея.

Вообще у турок отличные горные орудия и пристреливаются они прекрасно. Их гранаты падали в бруствер наших батарей и сегодня убили командира одной из них, полковника Бенецкого.

В полдень полковник Тяжельников с житомирцами в присутствии уже генерала Радецкого ударил турок по их левому флангу, тогда как батальон его, посланный ранее в обход, наткнулся на такой же обход турок и прогнал его. Но об этом – завтра. Характер атаки был исключительный. Скажу два слова об уже известной атаке Радецкого. Он сам вел войска против горы, на вершине которой турки устроили траншеи. Вчера ее не удалось взять стрелкам. Гора вся идет уступами. Со ступени на ступень турок нужно было выбивать штыками: бежали они тогда, когда нам удавалось подойти шагов на тридцать, предварительно потеряв двух-трех офицеров. Но бежали они до следующего завала, где залегали вновь и где их ожидало подкрепление во главе с офицером. Когда же у нас возникала необходимость в офицерах, тогда до их прихода мы тоже залегали в ложементы и перестреливались с неприятелем. Так приходилось подвигаться шаг за шагом, пока к двум часам пополудни вершина эта не была очищена от неприятеля.

Вечером, когда все уже успокоились и даже турки перестали обстреливать дорогу, какому-то солдату Житомирского полка приснилась атака турок: со сна он крикнул "ура!". И моментально весь отряд подхватил этот крик и кинулся за бруствер. Едва могли успокоить солдат – так расстроены у них нервы и так чутки они стали ко всякой тревоге. Тревога не ограничилась одним этим – все сорвались с места, дальние думали, что атака идет действительно, части выстроились в ряды…

Пятый день занялся знойный: чуть поднялось солнце – начало жечь невыносимо. В восемь часов утра скалы и утесы Шипкинского перевала накалило так, что на них трудно было присесть, прислониться к ним. Деревья недвижно стояли над сонными ручьями, далеко внизу сбегавшими к красивой и гремучей Янтре.

Сегодня предполагалось занять Лысую гору.

Около половины девятого и атакующие и атакуемые приостановились, но после нескольких минут тишины – зловещей и тяжелой тишины, когда между солдатами не раздается ни одного слова, когда все сосредоточены, груди дышат с трудом, воспаленные взгляды устремляются вниз и руки не опускают ружья, держа его наготове, – грянула новая перестрелка, к которой присоединились глухие удары какой-то батареи издали. Наши? Нет, не наши! Откуда бы быть им? Оказалось, что турки стали обстреливать наши позиции с батарей, о которых я говорил выше, то есть появившихся неожиданно в стороне Бедека, налево от "Святого Николая". Выстрелы турецких орудий слева подали сигнал к общему действию наших батарей, так что с грохотом и трескотней перестрелки в лесах, покрывающих скаты и лощины второй горы, слился рев пушек. Лежавшие в траншеях солдаты отлично различали глухие выстрелы отдаленных турецких орудий от сильного и резкого грома наших.

На всех окрестных высотах собрались тысячи болгар. Нужно было видеть томление на их лицах, радость, сменявшуюся отчаянием, когда наши, по их догадкам, отступали, и отчаяние, исчезавшее при малейшей надежде, когда до них долетали отголоски торжествующего "ура", чтобы понять, как много пережили в эти минуты они – несчастные изгнанники из своего царства роз, эти уцелевшие от страшной резни в благословенных небом долинах Марицы и Тунджи. Нужно еще отметить одно: главными распространителями самих тревожных известий являются раненые; им большею частию кажется все потерянным.

– Ну что наши? – спрашивали их после занятия нами второй горы и турецкого редута.

– Ой, плохо!

– Бьют?

– Страсть… Турки все заполонили… Беда…

Все это, перемежающееся со стоном раненого, удивительно действует на напряженные и без того нервы солдата. А тут еще перед ним окровавленные, обезображенные лица, а там целые ряда носилок… Отчасти чуткость солдат к тревожным и печальным вестям объясняется характеристическою особенностью нашего христолюбивого воинства. Наш солдат – прежде всего не шовинист. Он не верит в слабость неприятеля и не самообольщается собственной своей силой. Он чрезвычайно скромен. Спросите его: "Выбьют наши, возьмут позиции?" Он вдумчиво посмотрит на вас и отмахнется: "Где выбить?.. Бог знает!.. Больно уж у него силы много…" Он не боится, но и собственных сил не преувеличивает.

После удара волынцев в правый фланг неприятеля, опиравшийся на редут, вторая гора могла уже считаться нашей. Еще через полчаса турки действительно отступили и наши засели в редут на отдых. На другой день, вернувшись с одним из отрядов, я стал расспрашивать раненых. Некоторые на них все еще думали, что мы отступаем…

– Да ведь ты же ранен не во время отступления, не бежали же вы?

– И побежали бы, да некуда. Сюда яр, туда яр, а сзади стена… Ну, прислонились и отбивались.

В эту минуту солдата, видимо, и ранило – и все без него, разумеется, пошло прахом… Хотя это у него вовсе не то, что можно было бы назвать паникой. Здесь, на перевязочном пункте, то и дело наблюдаешь и такое… Доктор останавливает раненого, скверно перевязанного и идущего обратно в бой:

– Ты куда?

– В строй!

– Кто тебя перевязывал?

– Сам перевязал, – крайне грубо отвечает солдат, даже не оглядываясь.

– Иди ляжь и отдохни. Кстати, перевяжем тебя, как следует.

– Поди-ка лучше укладывай – вон там офицер лежит… А я и без тебя обойдусь.

Фельдшер Алексеев изволил перевязывать раны в самой цепи, обращая на турецкие пули столько же внимания, сколько на щепки дерева, падавшие на него от удара "шальных" пуль.

Немного спустя после занятия нами второй горы отрядам, уже утомленным первоначальным боем, нужно было идти в атаку на Лысую гору. Между нею и второю – лощины, покрытые лесом, и соединяющий их гребень, круто опускающийся от Лысой горы и полого возвышающийся до занятой нами вершины. Одновременно с тем, как маленькие отряды наши стали подходить к первой, по дороге, вьющейся на нее с юга, тоже вдоль гребня показались турецкие войска, шедшие на подкрепление своих позиций. Сверх того со второй горы сюда отступили, хотя и расстроенные, части неприятеля, занимавшие там редут и траншеи.

С фронта нашего и с нашего левого фланга мы подходили сюда цепями, а справа шли волынцы прямо на ложементы. С тылу у турок, несколько полевее, на отдаленной вершине, стояли житомирцы, которых еще вчера послал генерал Драгомиров в обход. Таким образом, наши малочисленные отряды окружили Лысую гору подковой, оставив свободною только сторону, прилегавшую к вражеской батарее. Гора Лысая была также укреплена завалами, траншеями вверху и внизу. Деревья, поваленные здесь, были отовсюду осыпаны землею, точно землю нанесло в водополье.

Некоторые из атаковавших отрядов наткнулись тут на зрелище, какое трудно себе представить… Турки сидели за брустверами, составленными из своих мертвых товарищей. Некоторые места этого "бруствера" были засыпаны землею, которая вся была насквозь пропитана гнилью… Впечатление было до того ужасно, что наши солдаты чуть было не отступили.

Вся дорога к перевязочному пункту сплошь занята носилками, санитарами и ранеными, которые шли сами. Один из последних особенно остался у меня в памяти. В грудь навылет, но пришел сам и сверх того принес свое ружье. По осмотру рана оказалась почти безнадежной. Большая часть легко раненных таскала ружья и после перевязки возвращалась назад в бой, хоть их никто не неволил, некоторых, напротив, убеждали остаться. На одних носилках доставили унтер-офицера Житомирского полка. Рана в голову, и сверх того пуля засела в животе. Безусловно, обе смертельные. По лицу раненого текут слезы…

– Не плачь… Будешь здоров, – утешает врач.

– Да не о себе я… 

– О чем же ты?

– Житомирский полк наш кончается!..

А издали слышно пение заупокойных молитв. Там же вырыта могила, и умерших от ран опускают в нее. Кругом священника стоят болгары и жарко молятся. Два солдата тут же на коленях.

…Говорят, что Сулейман дал слово султану выбросить русских из Балкан, взять Габрово, Тырново и таким образом составить центр, связывающий армии турок, западную и восточную. Ему не удалось сделать это трехдневным нападением на Шипку, которую успешно отстояла горсть наших солдат. Турки пошли в обход, но были встречены стрелковой бригадой, а вдали их уже поджидали Эстляндский и Ревельский полки: пришлось отступить и отсюда.

Другие диверсии Сулеймана объясняют целью оттянуть значительную часть наших отрядов из-под Ловца и Плевны и, воспользовавшись этим, ударить на оставшиеся там силы.

Шипка в декабре

…Генерал Радецкий все время сообщал Главной квартире, что на его боевых позициях "спокойно". Ему не хотелось тревожить общественное мнение, он знал, что помощи ему оказать пока не могут: действия против Турции Россия вела не только в Болгарии, но и в Армении.

Среди этого "спокойствия" каждый день пули и гранаты выводили из строя по десяти, пятнадцати человек…

На центральной батарее Лысой горы, видимой со всех позиций, ежедневно, в определенное время, появлялся "некто", взмахивал руками – и со всех батарей общим залпом громилась русская часть Шипкинского перевала. Наши отвечали…

Почему-то самым спокойным пунктом у нас стала батарея Подтягина, на ней с августа по декабрь было убито только двое. Хотя против нее турки поставили специальную батарею.

За Райской долиной, под защитой довольно высокого вала, был расположен Подольский полк – в "землянках", воздвигнутых… поверх земли, а не врытых (почему солдаты здесь и очень зябли). Единственно, кто врылся как следует, – минцы, по указанию тогдашнего своего командира полковника Мольского. Мольский – старый севастополец, он знает на практике, как нужно устраиваться. Правда, сырость… Но она здесь, в горах, всюду зимой.

По другую сторону шоссе находилась двухорудийная батарея, которую прозвали "скороспелкой"; она действовала против одной из батарей турок на Лесной горе и новой горной их батареи. Такое название батарея получила потому, что ночью ее начал строить подполковник… Резвой, а утром она уже била из двух своих девятифунтовых орудий! На следующей высоте находилась батарея №7, называемая "драгомировской", потому что Михаил Иванович тут был ранен… Между этой батареей и "скороспелкой", за валом, находится землянка командира Четырнадцатой дивизии генерала Петрушевского. Она довольно просторна.

Здесь, на скатах гор, да и на их вершинах, постоянный туман… Сырость ложится на земляную кровлю и просачивается в землянку, так что, спите ли вы, обедаете, читаете, пишете – в лицо, в тарелку, на книгу… одна за другой падают крупные капли. Весь здесь сидишь мокрый: ложишься на мокрый тюфяк, накрываешься мокрым одеялом, пишешь на мокрой бумаге и это – зимой! Тут, когда еще не рыли землянок, в валу каменистого ската была выбита пещера, в которой летом помещался Радецкий. На этом же месте смертельно ранен генерал Дерожинский. Здесь было до того скверно, что даже писарей дивизионного штаба ранило во время их канцелярских занятий.

После того уже врывались в землю все. Петрушевский даже отдал приказание, что если хотя один солдат будет убит или ранен на месте ночлега, то за него отвечает командир. Это подействовало. Стали глубоко закапываться в землю, и убийственное действие турецких пуль прекратилось. Впрочем, и это положение было неудобно. Часто люди просыпались в воде. За ночь натекало, и землянка чуть не до половины оказывалась залитою. В сильные морозы в землянке было холодно. Случалось и то, что кровли обрушивались на спящих и давили их. Самая постройка землянок не особенно легка. Не то что взял вырыл и готово… Нужно было сначала сходить за лесом на окрестные горы – под огнем. Правда, ходили ночью, причем партиям солдат иногда в тумане приходилось заблудиться. Был случай, когда, с бревнами, люди, обманутые мглою, забрались на турецкие секреты. Не растерялись. Крикнули "ура" и бросились на турок. Нападение было столь неожиданно, что неприятель кинул траншеи и ушел в редут. Перестрелка разгорелась по всей линии. Этим, разумеется, воспользовались и ушли восвояси. 

Такого рода жизнь продолжалась не месяц, а всю зиму. Зато, когда приходилось встречаться и беседовать с шипкинским солдатом, нас поражало его достоинство, гордость даже. Каждый из них прекрасно понимал, что он сделал, каждый знал, что он имеет право требовать к себе уважения.

– Мы – Радецкого! – обыкновенно говорили они, точно так же, как 16-я дивизия отвечала всем:

– Мы – Скобелевцы!

И те, и другие были по-своему правы.

– Ты смотри, – обращались они к новоприбывшим, – знай, куда поступаешь. Тут, брат, шипкинские… Смотри в оба. Строго держись. Верой и правдой!

– Нам пить нельзя! – огорошил раз меня унтер-офицер Житомирского полка. – На нас вся Россия теперь смотрит.
Вот и подите!..

Кухни выводили под выстрелами и старательно их блиндировали. Первый перенес кухни сюда опять-таки Мольский. Дело в том, что прежде кухни были внизу и пищу привозили холодной по ночам. В морозное время горячая пища была положительно необходимостью. Сверх того среди нерадостной стоянки на шипкинских позициях кухня для солдат служила клубом. Сюда они сбирались и толковали, отводя душу после долгого и скучного сидения в своих тесных подземельях.

Землянки, собственно, стали здесь строить с конца августа; множество таких сделали из прежних траншей. Траншей же, в строгом смысле этого слова, на Шипке у нас не было до зимы. Их первыми стали проводить минцы. А прежде просто вырывали узкую полосу земли, защищали себя невысокою кладкою камня и просиживали дни и ночи в таких ложементах. Мокрядь в это время была ужасная. От продолжительного сидения в сырых местах ранее морозов уже здесь начали повторяться частые случаи отмораживания. Вымокнут солдаты и к костру греться, а потом доктора удивляются, что последствия одинаковые с отмораживанием. Когда здесь пошли первые снега, полушубков, теплых чулок и фуфаек не оказалось. Солдаты закутывали головы и шеи в башлыки и сверх платья накидывали палатки, как женские ротонды.

Очень некрасив по наружности солдат был в это время. Палатка на нем стояла коробом, шинель на морозе деревенела. Мне, смеясь, рассказывали солдаты, что они точно в "карналине шуршали по земле". Ноги закутывали тоже особенным образом. От сухарей оставались мешки. Каждую ногу с сапогом, уже надетым, – в мешок. Сверху подвязывали бечевками. Сверх того от битого скота оставались шкуры. В эти шкуры шерстью вверх завертывали уже обутую таким образом ступню. В общем, что-то вроде самоеда или лапландца зимою, зато тепло, и из дивизии, где форма "не соблюдалась", всего менее было замерзших… 

Не доходя Драгомировской батареи, по левую сторону шоссе, стояли саперы, несколько далее Житомирский полк, а по правую сторону его мортирная батарея №2. Здесь турецкие бомбы дали-таки себя чувствовать. Особенно сильна была канонада 27 октября, ознаменовавшаяся одним комическим эпизодом. В то время, когда огонь был в разгаре, вдруг около траншей Житомирского полка показывается заяц. Солдаты точно позабыли опасность и, выскочив из своих закрытий, открыли такую облаву по косому, от которой в восторг пришел бы любой охотник. Мне рассказывал генерал Петрушевский, что около получаса человек сто кружились и гонялись за зайцем, не обращая внимания, что тут посреди них лопаются бомбы и гранаты. Наконец заяц был пойман и торжественно принесен в траншеи. Тогда только люди успокоились и опять стали хорониться от неприятельского огня. Зайца потом отпустили.

Драгомировская батарея была против турецких батарей на Лысой и на Лесной горах. Ее прозвали в первое время солдаты "Марфуткой", потому что, вооруженная малокалиберными орудиями, она никуда не попадала. Потом на нее поставили уже крупные, а это название так и осталось за нею. Мортирная батарея №2 била по всем направлениям, даже по "девятиглазой" турецкой батарее, которую так называли потому, что в ней было девять амбразур. Севернее мортирной батареи находились позиции Минского полка. Тут были особенно сосредоточены оборонительные силы. Направо и налево были заложены фугасы. Батареи "Круглая" и "Штурмовая" защищали с востока, большая "Центральная" - с севера. "Круглая" батарея стояла ниже Святого Николая, но это было самое лучшее место, чтобы стрелять на Лысую гору и в "девятиглазую" (девятиамбразурную) батарею. 

Центральная батарея тоже била в разных направлениях, она находилась в центре минской позиции. Минская позиция была средоточием всего оборонительного района. Фугасы были заложены кругом, потому что она была самым слабым нашим пунктом здесь. Турки сделали величайшую ошибку, атакуя все время Святой Николай, а не этот пункт. Самый лучший подступ для турок сюда был с востока со стороны "соска", большой горы, где стояла сильная турецкая батарея. Когда в августе на западных позициях, Лысой и Лесной горах, Радецкий не мог удержаться, величайшею его заслугою было сохранение за нами Волынской горы: она защищала всю правую полосу наших позиций.

От минской позиции наши расположения батарей и войск раздваивались: Волынский полк располагался на запад по Волынской горке, где были поставлены батареи скорострельная №2 и штурмовая №1. На Волынской же горке были самые глубокие и сильные наши траншеи. Здесь именно более всего падало жертв.

Путь к Волынской горке был и очень труден, и очень опасен. Его осыпали гранатами и пулями, сверх того кручи и обледенелые скаты затрудняли доступ даже и ночью, когда турки не могли видеть движения наших войск. Серебряные вершины этих гор тонут в синеве небес, дорога ложится не там, где удобнее, а там, где безопаснее, поэтому, например, я несколько раз скатывался вниз, прежде чем добрался. Истинною мукою для солдат было идти сюда. Пока доходили до траншей – теряли нескольких, потому что турки на западе занимали командующие вершины и каждый был перед ними как на ладони. Я шел еще, опираясь на палку с железным остроконечником. Как двигались тут солдаты с ружьями, сумками, патронами – я понять не могу. Как тут носили раненых – еще непонятнее. Неугодно ли подняться вам по обледенелым, нарочно устроенным, "горам", с которых у нас скатываются по праздникам на салазках. То же самое и здесь, только еще круче. Траншеи представляли также ненадежное убежище. Достаточно было высунуть голову оттуда, чтоб моментально получить пулю в лоб. Сверх того расположение гор таково, что здесь именно были самые сильные морозы и ветру представлялся наибольший простор. Двадцать четвертая дивизия, о которой я буду говорить ниже, здесь именно потеряла большую часть солдат своих замороженными. Рассказывают такие печальные "случайности":

– Часовой, ты спишь? – спрашивает унтер-офицер у солдата, прислонившегося к брустверу.

– "Эй, проснись!.."

Расталкивает – оказывается, что бедняга уже не проснется никогда. Раз добрые три четверти гарнизона траншеи были найдены замороженными, а в одну злополучную ночь оказалось, что всю западную позицию защищали девять живых солдат. Остальные вымерзли!..

Волынская горка теперь вся пересечена траншеями, в нее врыты хорошо блиндированные землянки. Солдаты Четырнадцатой дивизии, благодаря разным предупредительным мерам, отлично выносили тут свое, почти ужасное положение. В одну из самых тяжелых минут один добродушнейший солдатик, подойдя к костру и закутываясь в свою палатку, подмигнул собеседникам с торжествующим видом:

– Каково-то теперь туркам!.. 

Разумеется – общий хохот… 

Я уже говорил, что с центральных позиций Минского полка наши позиции раздваиваются. В одном направлении на Волынскую горку, в другом – на юг, где оканчиваются громадой скал, венчающих занятую турками вершину Святого Николая. Скалы эти очень удачно прозваны Орлиным гнездом. Между центральной позицией и Святым Николаем в лощине перевязочный пункт.

Позиции наши напротив турецких позиций у горы Святого Николая тоже охвачены линией фугасов. Тут, по западную сторону батареи №4, мортирная №1, батарея №3 князя Мещерского, названная так потому, что он был убит здесь, на юг – батарея промежуточная, на восток – батареи горная и "стальная". Гарнизон позиций наших у Святого Николая составлялся из дежурных частей всех других полков, расположенных позади. Противу промежуточной батареи на склоне Святого Николая – наши аванпосты. 

На Волынской горе и на позициях по склонам Святого Николая впереди обыкновенно располагались наши секреты. Какая-нибудь кучка камней, засыпанных снегом. Ночью туда пробираются несколько человек и ложатся в секрет в сорока, пятидесяти шагах от неприятеля. Часто против нашего секрета оказывается секрет неприятельский. Нередко два секрета отлично видят друг друга и молчат точно по взаимному соглашению, то есть не тронь меня и я тебя не трону; и то же самое было у нас на Зеленой горе под Плевной.

Все наши шипкинские позиции составляют верст шесть или семь, причем турецкие – командуют нашими, смотрят сверху вниз.

В центре турецких позиций, против нас на горе, соответствующей Святому Николаю, находилось несколько грозных редутов, мортирных батарей, батарей дальнобойных крупповских орудий и непрерывный несколько ярусный ряд ложементов и траншей. Цель этих укреплений – мешать нашему дебушированию в долину. Здесь у турок стояло обыкновенно до восьми таборов и притом самых испытанных, из старых черногорских кадров Сулеймана. Большинство турецких солдат на этой позиции украшены серебряными медалями с изображением гор, на которых водружено знамя с полумесяцем; внизу турецкая надпись Карадаг (Черная гора).

На левом фланге турецких позиций неприятельские аванпосты приближались к нам на очень близкое расстояние. За нашей Волынской горой на Первой Лесной была поставлена их мортирная батарея. Подъем к ней очень тяжел, на что турки, видимо, рассчитывали. Под огнем он невозможен, крутизна необычайная и во всех направлениях обстреливается. Сверх того, как и везде здесь, поверхность ската обледенела. Ветер свеял снег, и по гладким ледяным крутизнам всякое движение крайне опасно. Я не говорю – невозможно, потому что наши здесь проходили, но каких усилий это стоило и какая нужна была для того выносливость! Мортирная батарея их обведена пятью рядами ложементов и траншей, весьма глубоких и прочных, с хорошо блиндированными и просторными землянками. Бруствер мортирной батареи без амбразур. За ним пять мортир как будто на дне колодца. Высота определена, на краю бруствера – шест, означающий направления – можно стрелять и не видя предмета, по которому бьют.

Первые мортирные батареи турок явились здесь первого сентября. В этот день они выпустили триста семьдесят снарядов на позиции Святого Николая. Затем весь сентябрь 300-400 снарядов падали к нам ежедневно. Целую ночь можно было наблюдать огнистый полет этих бомб, днем мячики эти были заметны только тогда, когда они падали и разрывались.

Вообще же турецкие позиции окружали нас подковой. Только сообщение с Габровом было свободно. Восточная, западная и южная стороны оказывались стеснены их аванпостами, батареями, редутами, так что во всякое данное время они могли с трех сторон ударить на нас или форсировать соединение своего крайнего правого с левым флангом. Тогда бы концы подковы сошлись и мы бы были отрезаны отовсюду. Турки здесь все усиливались, положение наше становилось с каждым днем опаснее. Четырнадцатую дивизию доблестных защитников Шипки заменили было Двадцать четвертой, но та вымерзла, пришлось опять поставить на позицию Брянский, Житомирский, Подольский, Минский и Волынский полки.

Известно было, что турки готовятся к штурму, что они хотят загладить здесь свои неудачи под Плевной и Софией. Вести были все тревожнее и тревожнее… Четырнадцатая дивизия умерла бы, защищая свои боевые позиции, но Шипка была бы потеряна для нас.

Начиная от генерала и кончая последним кашеваром, всем здесь приходилось очень скверно. Уже шестой месяц – в царстве вьюг и морозов, на негостеприимных высотах… Ночи и дни, дни и ночи. Недели проходили за неделями, месяцы – за месяцами, а конца сидению, казалось, и не предвидится. Как кроты, люди зарывались в землю. Днем не видели света Божьего, а ночью им только светили кроткие южные звезды…

Зимний перевал через Балканы

В Зеленом Древе войскам Скобелевского отряда был прочитан приказ его начальника. Вот он:

"Нам предстоит трудный подвиг, достойный постоянной и испытанной славы русских знамен. Сегодня начнем переходить через Балканы с артиллерией, без дорог, пробивая себе путь в виду неприятеля через глубокие снеговые сугробы…

Болгарские дружники! Вам известно, зачем Державною волею русские войска посланы в Болгарию! Вы с первых дней формирования показали себя достойными участия русского народа. В битвах в июле и в августе вы заслужили любовь и доверие ваших ратных товарищей, наших солдат, – пусть будет так же и в предстоящих боях. Вы сражаетесь за освобождение вашего отечества, за неприкосновенность родного очага, за честь ваших матерей, сестер и жен, за все, что на земле есть ценного и святого. Вам Бог велит быть героями…"

Еще издали, подъезжая к биваку Болгарского ополчения, я был оглушен криками "ура" из ближайших дружин, там только что прочитали скобелевский приказ…

…Я должен был следовать с уральской сотней в авангарде. Мы пропустили пехоту вперед, зная, что сейчас же нагоним ее.

Идем товарищей выручать, – говорили солдаты, двигаясь вперед.

– Каких?.. – нарочно спросил я.

– А что на Шипке седьмой месяц сидят.

Таким образом, хотя об этом и ни слова не было в приказе, солдаты сами хорошо поняли смысл начатого движения…

Рыхлые снега приходились по грудь, шли в какой-то каше… Поворачивали направо, налево; уходили опять назад, огибая отвесы диких скал; вспалзывали по лестницам, образуемым выступами их, падали с этих лестниц, когда вместо камня под ногами оказывался лед. Наконец, показался песок. Тут тропинка оказалась до того узка, что солдаты шли гуськом. До того был убийственно тяжел этот путь, что без преувеличения должен сказать: отдыхали через каждые двадцать пять – тридцать шагов. И какие это шаги были! Солдаты с натугой выхватывали ногу из снеговой глыбы, потом ступали вперед, опять погружаясь в вязкую массу. Под ногами снег расползался, ноги расходились – приходилось падать и, скрипя зубами, подниматься опять…

Полковник Ласковский далеко впереди. Он разрабатывает дорогу. С ним начальник штаба граф Келлер, они бросили своих лошадей и идут так. Это еще начало пути, а уже можно прийти в отчаяние! Шли мы часов пять таким образом, казалось бы, пора и отдохнуть, пора на привале быть; спрашиваем – далеко ли до Куруджи? Оказывается, что и трети дороги не сделали, то есть в пять часов не прошли и трех верст!.. И в самом деле, мне предлагают оглянуться – Топлишь, из которого мы вышли, лежит как раз внизу под нами. Вон оттуда светят костры, точно вся эта узкая лощина залита огнем.

…Шорох ног, тонущих в снегу, да какое-то хрипение кругом. Падая, каждый принимался есть снег. Все-таки освежало. Воды не было ни капли. Бедные саперы, им приходилось идти впереди и работать вдвое. Я исходил горные захолустья Кавказа, шлялся по северным грядам и кручам, но ничего подобного не видел. Проводники-болгаре уверяли, что летом здесь хорошо, а зимой они пробуют идти в первый раз. В нескольких местах путь входил в чащу, до того перепутанную, что ее трудно было раздвигать руками, какие-то колючки впивались в лицо, резали его, обращали платье в лохмотья, даже лошадь артачилась и закидывала голову кверху, точно желая оборвать поводья. С артиллерией была мука. Девятифунтовки бросили позади. Их нельзя было взвести на эти кручи и скалы; горные орудия на саночках – тела отдельно от лафетов – шли лямкой. Впереди целая процессия. Солдаты, наклонившись головой вперед, хрипя, тащат на лямках каждое из таких орудий; так и кажется, что вот-вот разорвутся эти могучие груди, так тяжело они дышат… Где-то вдалеке послышался гулкий выстрел, на который отозвались горные дали. У меня так и захолонуло сердце. Не от страху, тут пугаться – так хоть и не живи. Жаль было этих истомленных до конца людей, зная, что последнюю и самую страшную высоту им придется брать с боя. Я обратился к проводнику, спрашивая, значит ли это, что горы заняты.

- Не, то турците за болгарином… Кто сюда хотел перейти, к русским, его убивают.

Наш проводник не взял вознаграждения за свой героический труд. Он мстил… На одном из отдыхов он, как умел, рассказал солдатам все обстоятельства страшного истребления болгар в Сельви.

Всего мучительнее было взбираться на горы после того, как, поскользнувшись, мы скатывались вниз. Иногда пять-шесть раз свершаешь такое восхождение и все с одинаковым неуспехом. Взошла луна – ясная, яркая даже. Затеплились звезды, кругом развернулась бесконечная панорама горных вершин, красиво плававших в серебряном мерцании ночи, а мы все шли и шли, не обращая внимания на то, что было кругом. В одном месте дорога смелым взлетом пересекала вершину горы. Направо она подходила к крутизне. Тут надо идти особенно осторожно. Но и это не спасало… Сколько раз слышали крик, отчаянный, проникавший в душу, и сверху мы видели, как срывался вниз несчастный солдат, гремя по выступам крутизны ружьем, лопатой, котелком…

– Жив ли? – кричали сверху.

– Разбился оченно! – стон снизу…

– Спаси Бог!

И солдаты шли вперед, предоставляя его печальной участи. Остановиться – значит потерять время и погубить весь отряд – успех наш лишь в неожиданности для врага этого зимнего перехода через горы. Хватит сил у сорвавшегося вниз – он по лощине доберется до какого-нибудь села. Нет – умрет с голоду ранее, чем до него доберется какая-нибудь христианская душа.

В ярком свете месяца чем-то необычайным казался этот зигзаг сверху вниз, образуемый на белой поверхности горы длинною вереницею черных фигур, медленно взбиравшихся на площадку, где уже в полном бессилии собралось двенадцать уральцев с лошадьми и своим командиром Кириловым, в крайнем утомлении спавшим на снегу. Тут же точно замер от устали генерал Столетов. Неутомим оказался только граф Келлер, без отдыха отправившийся дальше во главе своего отряда занимать Ветрополье – плоскогорье, бывшее еще верстах в трех от нас. Поверите, так была ужасна крутизна, по которой мы всползли, что, глядя вниз, у меня да и у других кружилась голова… Тут, между прочим, я увидел оригинальный прием казаков, которые благодаря своим удивительным лошадкам взбирались на эти кручи. Они схватывались за их хвосты, закручивали их на руку и, подгоняя лошадей, так сказать, буксировались ими вперед. Мне предложили сделать то же самое. Попробовал – оказалось гораздо легче.

Все вверх, вверх и вверх. Хоть бы шагов двести ровного пространства, хоть бы площадка, удобная для отдыха. Мы вышли в два часа пополудни, теперь час ночи. Уже одиннадцать часов в дороге, а до Ветрополья еще добрых три версты. Проклинаешь жизнь, смерть кажется легче. В иное время такое малодушие в себе самом было бы противно, теперь видишь его в других и становится легче. На миру!.. Все вверх и вверх. Наконец, попали в такие сугробы, где каждый шаг приходится отвоевывать. Буквально по горло в снегу… Двигаешься уже не ногами, а как-то напираешь всем корпусом вперед, выдавливаешь для себя место. Все мокро: и сам и платье. А выберешься из снегов - ветром и морозом охватывает, так что пальто коробится, рубашка деревенеет и на волосах разом образуются куски льда.

Я, кажется, никогда не забуду этого ужасного пути!

В ином месте сядешь на снеговую глыбу, думаешь отвести душу. Вдруг она раздается под тобою, сползает вниз, и, чтобы не упасть в кручу, зияющую под ногами, нужно по пути схватиться за дерево и просить солдат бросить тебе веревку, чтобы опять забраться на путь. Бросят веревку… Вылезаешь наверх разбитый, в синяках и ссадинах. Ноги подламываются, болят во всех суставах, леденеют, а нужно идти еще далеко, далеко.

Завтра главным силам будет идти хотя и трудно, но все же легче, чем нам. Путь будет протоптан, уширен. Сегодня несколько тысяч наших ног, подламываясь, очистят дорогу для них.

Так мы встретили на балканских высотах Рождественскую ночь!

На одной из скользких площадок расположились табором. У генерала Столетова оказались херес и мясо. Закусили, сделали по глотку и поздравили друг друга с праздником. Только что было расчувствовались и стали сентиментальничать, как сверху прибежал казак:

– Пожалуйте еще роту…

– А что?

– Граф Келлер заняли Ветрополье без выстрела. Теперь надо Марковы Столбы занимать.

– Сейчас узнаем, во что обойдется нам этот перевал. Если на Марковых Столбах есть турки, значит, и Куруджу они уже захватили. Если нет – и Куруджа свободна. Их положение таково, что, поставив отряд на Курудже, нужно непременно пост отрядить и на Марковы Столбы.

С волнением и тревогой прислушиваемся мы, не раздастся ли первый выстрел в мертвом молчании этой холодной ночи, не заметит ли турецкий часовой нашего движения?.. Вот-вот эти карнизы, эти черные вершины оденутся огнем…

– Ну, господа, пора… – предлагает Столетов.

Мы садимся на коней, чувствуя полное бессилие идти, лошади с трудом взбираются на новую кручу, едва перемогаясь, поворачивают на вторую, по брюхо в снегу ползут вверх. Деревья становятся все крупнее и крупнее. Превосходные буковые леса одевают первый уступ Марковых Столбов…

Шепотом, как перед близкой опасностью, говорят солдаты. Чей-то крик замирает далеко-далеко – еще один сорвался…

Ветрополье – это площадь высоко в горах, похоже на дно кратера, края ее круто поднимаются отовсюду… Сейчас же послали роту занять на ночь Куруджу, другую поставили к Марковым Столбам, аванпосты разбросали кругом по краям кратера. Только после этого путь вперед мог считаться вполне обеспеченным и позиции были в безопасности.

В ночь на 26 декабря Скобелев привел сюда главные силы. Полки отыскали себе место, принялись срывать снег. Каждая артель солдат вырывала круглое пространство саженей пяти в диаметре, так, чтобы внизу была голая земля. Высота снега при этом оказывалась от аршина до двух. По середине круга раскладывали костер, наламывая сучья и вырубая дрова в лесу, который отовсюду обступил горную поляну. Тут-то и пригодились сухие дрова, принесенные с собою солдатами; у кого их не было, тот часа два возился с костром, сучья только курились, дымили, тогда как у других ярко разгорались целые поленницы. Ложились ногами к огню, головами к снегу. Везде в кострах шипели котелки с говядиной, которая тоже накануне была выдана солдатам. Поспел суп – съели, вымыли котелки и заварили чай. Для этого опять набивали котелки снегом. Таким же способом напились и мы. У Скобелева с Куропаткиным был круг попросторнее. Солдаты поделились углями с генералом. Офицерство было голоднее солдат. С последними были и говядина и сухари, а у первых все в обозе - обоз же явится только завтра.

Горная артиллерия пришла вовремя. Меня это изумило. Я никак не ожидал, чтобы Орлов ухитрился всползти на эти кручи со своими пушчонками, оказавшими нам после большую пользу…

Долго еще над площадкой шел говор и шум. Как ни были утомлены солдаты, а как дорвались до огня и отдыха – сейчас же посыпались шутки и песни. Подивиться нужно этой способности быстро забывать все, что еще несколько минут назад вымучивало до ужаса.

Ночью мы несколько раз просыпались от холода. Мороз был сильный, а сапоги у всех замокли за дорогу. Сушить ноги на огне - самое вредное. Это вызывает немедленно затем на морозе отморожение. Случаи подобного рода часто были на Шипке. Тем не менее, как ни тяжело в этом холоду, а проснешься ночью и сейчас же опять заснешь от устали.

Утром, когда мы проснулись, вершины гор кругом горели точно груды в самом полыме раскаленного серебра… Синие тени ущелий и лощин казались почти черными в этом ярком блеске. Голые буковые деревья и дубы тоже были охвачены всеоживляющим сверканием этой зари, розовые тоны легли на морщинистую старую кору, розовым светом облились снега крутых откосов… Скобелев с авангардом, оказалось, уже ушел.

Только что мы вышли, на розовом фоне востока перед нами так и вырезалась гордая серебряная масса Куруджи. Господи, что это за высь… Вершина, точно пик, уходит в недосягаемый простор, скаты тяжело висят над всеми окрестными горами. Там, на этих скатах, теперь болгарское ополчение бережет нас от турок. Ему предстоит честь первым принять бой, если неприятель, который, несомненно, сегодня заметит наше движение, захочет встретить нас со стороны Куруджи. Говорят, что вчера видели движение, наоборот, к нам в тыл, к Зеленому Древу, но там их встретят хорошо, неожиданно для них… За Куруджею целые гряды лесных гор, одни за другими, всплывают, горбятся и снова падают вниз…

Вьючат лошадей. Ломают ветви волошского орешника для следующего ночлега. Они сухи и хорошо разгораются. Когда мы выступили, было уже восемь часов утра. Первые три версты дорога была разработана саперами превосходно, казалась сравнительно со вчерашней паркетом.

На второй версте мы остановились и вперили взоры на восток, где совершенно ясно, как на плане, являлась перед нами Лысая гора (к западу от Святого Николая). Черные линии ложементов едва намечиваются, зато массы черных землянок за гребнем, защищающим их от нашего огня, как на ладони. В бинокль видно движение масс оттуда. Они собираются в стройные колонны. Очевидно, только теперь почуяли наше движение. Говорят, что они уже пустили семь гранат по передовой нашей колонне – если не громят нас теперь, то потому, верно, что пушки обращены на другую сторону, и перевезти их сюда не успели. Белый зигзаг траншеи, засыпанной снегом… Он от землянок идет к вершине, где, окруженные четырьмя кругами ложементов, черные брустверы батарей с отверстиями амбразур, сверкающих, как острие ножа.

Мы на седловине. Налево перед нами – Лысая гора с турецкими позициями, направо – благословенная долина Тунджи. В ней только и видно грузные массы Больших Балкан, смутное марево Малых Балкан – и между ними море света. Ни одного пятна, ни одного очертания. В одну блестящую поверхность слилось все… Только направо синеет, точно остров, единственная гряда гор, и та своими подножиями сливается с этим морем. Вид ни с чем не сравненный, неизобразимый! Солдат не сентиментален – и тот останавливается и смотрит туда и чувствует красоту чудной долины… Все ее краски сгущаются к вершинам гор, чем ниже, тем они светлеют и светлеют. Внизу – море света, и только… Оно безбрежно на юг…

Здесь нам слышатся первые выстрелы, они далеко внизу. С Лысой горы турки, очевидно, спускаются к Шейнову… Мы различаем три колонны.

Скоро к Столетову является ординарец с приказаниями от Скобелева. Оказывается, что Ласковский уже наткнулся на турок и разрабатывает теперь дорогу под их выстрелами. Когда он спускался с горы, турки стягивали к устью ущелья свои войска. Два табора (бригады) пехоты и два полка их кавалерии заняли высоты на последнем спуске к Имитли. По всей долине Казанлыка маневрирует кавалерия. В деревнях Имитли, Хаскиое, Чихирли и других поселены тысячи башибузуков, вырезавших по приказанию Сулеймана болгарское население Долины роз. При первой тревоге, при первых выстрелах они начали собираться около деревень.

Турецкий паша (мы все думали, что это Ахмет-Эюб, оказался потом Вейсиль) выехал на курган перед тем пунктом, где стоит уже наш передовой отряд, и любуется на движение своей кавалерии… Его пробовали было снять наши стрелки, вооруженные в Углицком полку Пибоди, но безуспешно… Скоро в долине, против места, откуда мы должны будем дебушировать, турки рассыпали две цепи за изгородями и по окраине села Имитли. Кавалерия их стала строиться в колонны… Пока мы продвигаемся вперед, к Ласковскому подходит Казанский полк: под довольно живым огнем его отряд продолжает разрабатывать дорогу…

Лысая гора все яснее и яснее определяется перед нами. Мы видим, как из темных землянок турецкого лагеря, окруженного едва заметным зигзагом траншеи, черные точки перебегают по ослепительно белому снегу в свои ложементы… Вон они уже вереницами потянулись направо и налево. Ясно, что теперь они нас ожидают и с этой именно стороны готовят встречу.

Седловина, с которой одновременно перед нами раскидывались виды на турецкую позицию и на чудные долины Тунджи, сливается с Куруджею. Куруджа обрушивается здесь ужасающей кручей в глубокую пропасть, на дне ее только курится беловатый пар. По этому обрыву протоптана тропинка, по ней можно пройти лишь одному. Вниз крутизна, где никто не удержится, вверх такой же отвес, на котором ни утеса, ни прутика, чтобы схватиться, когда ноги соскользнут вниз.

Вчера здесь ничего не было… Тут могла бы пролететь только птица. Необычайный путь был проделан необычайным способом… Войсковой старшина уральской сотни Кирилов, оставив лошадей на седловине, лег и продвигался боком по откосу в снегу, до более отлогого места. Помогая себе руками, таким образом спустились все казаки один за другим. Ползли они так гуськом с неимоверными усилиями версты три. В конце концов образовалась узкая бить, по ней назад уже – и тоже гуськом… После этого они попробовали провести по ней лошадей, а днем двинулись все…

Первое время еще ничего. Мы довольно уверенно ставили ногу на узкую тропу, но потом бездна точно тянуть к себе начала… Задаешься не смотреть туда, а глаза невольно опускаются вниз; тошно делается. Остановиться, очнуться нельзя – других задержишь, а тут еще веди за собой лошадь, которая неистово дергает головой… Вон, впереди, послышался пронзительный крик и загомонили солдаты. Какая-то черная фигура, неистово размахивая руками, летит вниз…

Идешь и чувствуешь, что с каждым шагом все больше усиливается головокружение…

Там, где оканчивалась эта ужасная дорога, скаты Куруджи переходили в новую высоту, названную нами Аванпостной горой. Эта гора ближе всего была к турецким позициям. Если бы турки ее заняли, наше движение было бы невозможно. К счастью, мы их предупредили: на Аванпостной горке стоял наш караул – целая рота стрелков и часть болгарской дружины. Как они взобрались на нее – уму непостижимо. Дело в том, что на ясной лазури безоблачного неба Аванпостная гора казалась белою сахарною головой. Крутизна со всех сторон необычайная. Черная кучка наших солдат на ее вершине изредка посылала выстрелы в турок, подбиравшихся со стороны Лысой горы… Я не знаю, как взобрались туда наши, зато мы видели, как они спускались оттуда. Солдат обращал лопату в род саней и катился на ней вниз под общий хохот нашего отряда…

Когда мы оставили пик Аванпостной горы позади, перед нами внизу открылась вся Долина роз с Шипкой, Шейновом, Имитли, Хаскиоем и Казанлыком. Удивительно красива была она с извилистыми опаловыми нитями оледеневших рек; с садами, в которые прячутся села, с синею массою Малых Балкан, ограничивающих ее с юга…

Тут до нас донеслись глухие отголоски залпов. Скобелев уже завязывал дело 26 декабря. Нужно было торопиться…

В половине четвертого Скобелев с правым флангом нашего отряда уже спустился под огнем. У него до тридцати раненых и убитых. Мы расспрашиваем встречных. Противоречия за противоречиями. Ничего нельзя добиться. По одним слухам, наши внизу – турки наверху, по другим – мы на дороге, а неприятель в долине. Потом уже разъяснилась истина. Устье ущелья служит вершиною угла, образуемого Балканами и обращенного на юг. На левой линии этого угла сидят еще турки, туда послан их выбить поручик Кашталинский с пятью ротами, вооруженными Пибоди; на правой линии гор по уступам и на их скатах засели наши. Турки нас бьют из долины, с своих вершин, сверх того в занятые нами горы входят узкие ущелья, в глубине которых сидит в тылу у нас неприятель и наверняка укладывает каждого, кто показывается у него в виду.

На одной из высот, очень крутой и командующей занятою нами позицией, расположилось до роты турок. Эта командующая высота очень опасна.

Скобелев подзывает к себе хорунжего Дукмасова, своего ординарца, и отдает ему приказание с тридцатью солдатами Казанского полка прогнать с нее турок. Дукмасов, не задумываясь, рассыпает цепь и кидается на них вверх, сам впереди. Турки бьют по нему залпами, но герои, теряя товарищей, всползают на высоту. Турки не ждут штыкового боя. Они срываются вниз, и Дукмасов только видит, как они не сбегают, а сваливаются в лощины, занятые их кавалерией. Гора наша, и на ней ставится аванпост. Первая Аванпостная горка, уже описанная мною, обеспечивает наш левый фланг от случайного нападения турок, эта – охраняет правый.

С Куруджи вниз, в ущелье, через которое мы должны дебушировать в долину, идут спуски крутизны необычайной. Раз начали спускаться по ним – нельзя уже было остановиться. Оставив эти отвесы позади, мы сжигали за собою корабли. Взобраться назад можно было только по другому пути. Мы не сходили, а скатывались, съезжали. Чем дальше, тем отвесы становились невозможнее. Страшно было смотреть вниз. Прутья близросших деревьев еще оказывали некоторую помощь. Схватясь за них, мы прыгали вниз и подымались с обвеянного ветром льда разбитыми. Узкий скат этой теснины надолго останется в нашей памяти. Отдохнуть пришлось только в двух местах, в остальных – остановиться значило упасть. На одном из поворотов, еще ранее, мой бедный конь сорвался и слетел вниз. Когда я спустился, он силился подняться, однако нога у него была переломлена, пришлось его бросить и остаться пешим…

Залпы внизу учащаются. Кашталинский в эту минуту на нашем левом фланге уже занял высоты, выбив с них турок смелым натиском, причем все время шел впереди своих рот. Заняв высоты, он сейчас же начал окапываться, и когда турки попробовали было атаковать его – солдаты уже стояли в глубокой и безопасной траншее.

В шесть часов вечера в Долине роз началось сильное движение. Из Имитли несколько таборов вышли на равнину, выстроились и спустя полчаса двинулись к Казанлыку, а из леса, окаймляющего красивую деревушку Шейново, где у турок укрепленный лагерь, около трех таборов пошли в обход позиции Кашталинского на наш левый фланг в тыл ему. Потери нашего отряда к этому моменту уже достигли ста сорока человек.

Обходное движение турок окончилось ничем. Только что они показались на скатах горы, Кашталинский выдвинул в тылу своей траншеи цепь лучших стрелков – их дружный залп отрезвил турок до такой степени, что они сейчас же отодвинулись и начали тоже окапываться… Нельзя было оставить такую силу позади, и – я позволю себе забежать вперед – ночью обошли их неожиданно и атаковали так стремительно, что неприятель бежал, оставя на месте много ружей и патронные ящики.

Все время, пока мы сползали, пока на левом фланге шел бой, с Лысой горы медленно спускались вниз таборы, которые, как оказалось потом, усилили гарнизоны нижних редутов и укрепленного лагеря в Шейнове…

Этой убийственной дороге настал конец, когда уже стемнело.

Внизу блеснули массы огней. Вдруг пришла в голову "долина огней", описанная каким-то французским романистом. Скаты гор тоже были унизаны кострами… Один на высоте, охваченной туманом и потому невидной, казался каким-то багровым метеором.

Я отыскал Скобелева, несколько утомленного. Он сидел у костра, поминутно выслушивая донесения и делая распоряжения о посылке небольших отрядов в разные, уже занятые нами пункты. Тут же был и следующий с нашим отрядом знаменитый художник Василий Васильевич Верещагин. Здесь ему часто приходится смотреть в лицо смерти, причем не знаешь, чего у него больше – таланта или мужества… В самом сильном огне он спокойно и так же обстоятельно садится на свой складной табурет и набрасывает эскизы, как бы это он делал у себя в кабинете. На другой и на третий день я его встречал в самой жаркой кипени боя.

Рядом с Скобелевым лежал Ласковский: пуля ударила ему в руку, тем не менее он оставался на работах и только на следующее утро его убедили уехать в Габрово.

Невдалеке, на снегу, кончался уже молодой офицер. Пуля прошла ему сквозь голову и засела в ухе. Он уже не говорил ничего, а как-то страдальчески сжимал и разжимал веки и рукою неотступно указывал на ухо… Рядом – пятеро солдат… Этих закрыли шинелями, и только по очертаниям можно было догадаться, что под сырым грубым покровом лежат здесь безответные труженики, честно исполнившие свои долг…

Утром 27 декабря в долине показались значительные колонны турецкой пехоты. Я поехал на горы, на позицию Углицкого полка, откуда в бинокль рассмотрел, что на них наступает не пехота, а довольно стройная часть кавалерии.

В это время мы еще не могли сами перейти в наступление. Дебушировала одна бригада, которой приходилось защищать позиции, растянувшиеся верст на десять. Остальной отряд еще спускался, а Суздальский полк был очень далеко, потому что приходилось в горах возиться с орудиями, переносить их на плечах.

– Отправьтесь с своею сотнею и произведите рекогносцировку к стороне Чикирли, – приказал Столетов войсковому старшине Кирилову.

Чикирли виднелось впереди смутным маревом своих садов, едва-едва очерчивавшихся на ослепительной белой поверхности Долины роз. Полагали, что за деревьями прячутся турки. От Имитли это село было верстах в четырех. Мы быстро поскакали туда и приостановились только тогда, когда вишневые, кизиловые и персиковые рощи, теперь безлиственные и печальные, были от нас на расстоянии выстрела. Выслали вперед разъезд. Медленно въехал он в сады – молчание. Вот последний всадник исчез за деревьями – тоже молчание. Выждав минут пятнадцать, двинулись и мы. Оказалось, турки еще вчера ночью вышли отсюда…

Не успел я вернуться на позицию, как от князя Вяземского, болгарская дружина которого была оставлена в горах, прискакал ординарец.

– Восточнее Шипки видны колонны пехоты князя Мирского…

– Почему вы думаете, что это наши?..

– Спускаются в долину оттуда, откуда следует идти нашему левофланговому отряду.

Что было думать? Это мог быть Мирский, но нам еще вчера дали знать, что через Сливно с востока срочно идет на выручку шипкинского отряда Сулейман… Приняв первое и перейдя с нашими, пока еще ничтожными силами в наступление, мы могли наткнуться на большой отряд турок – если бы второе оказалось справедливо… А тут еще вдруг нас огорошивают известием:

– Неприятель появился со стороны Калофера.

В полдень турки показались противу устья ущелья, которым мы входили сюда вчера. Их огонь мешал дебушированию… Наши живо подхватили перестрелку, и ущелья огласились грохотом выстрелов, так что, казалось, вся горная страна эта со всех сторон охвачена хаосом упорной битвы, хотя дело еще только начиналось…

Спустя час все пространство кругом было занято турецкими стрелками. Только что мы показывались на гребне – по нам били очень метким огнем. А из Шейнова выступали еще две колонны. В промежутке между Шейновом и Чикирли – точно тень на снегу от случайно налетевших тучек – определились три пятна, медленно двигавшиеся к нам. Очевидно, неприятель был силен, если, оставив значительный отряд для сопротивления Мирскому, решался перейти в наступление с нашей стороны… Пятна все определяются и определяются. Скоро становится ясным, что это турецкая кавалерия… Вон длинная цепь стрелков черными точками перебегает из Шейнова к ложементам, чтобы усилить их. Мы их встречаем меткими залпами… Цепь редеет. Видимо, наш огонь не без последствий… Черные точки раскидываются шире… один фланг подался назад… дрогнул центр… еще несколько мгновений – и цепь отступает назад… Лежащие в ложементах усиливают огонь.

Огнем отсюда с фронта ничего не сделаешь с турками, которые прячутся за закрытиями. У них зато открыт левый фланг их, обращенный к Имитли. Этим пользуются:

– Девятую и Десятую роту Казанского полка выдвинуть из Имитли во фланг туркам. Прикажите казанцам открыть продольный огонь по неприятельским ложементам, подойдя к ним возможно ближе. Отсюда, с высоты, отлично видны все перипетии наступающего боя… Вон направо, из потонувшего в садах Имитли, выбегают казанцы. Двумя черными колоннами выстроились и двинулись вперед. Отсюда их движение кажется досадно медленным, хотя они идут скоро… Вот колонны развернулись, вытянулись… несколько цепей уже двинулись вперед и подходят к туркам без выстрела.

Цепи двух казанских рот уже у загородей, за которыми начинаются турецкие ложементы. Несколько смельчаков первые перелезают через плетни и быстро перебегают к стоящим впереди деревьям.

– Пора! Ну, угличане, за мной! – И в голове двух рот своего полка Панютин тоже сбегает вниз, чтобы ударить турок в лоб…

Вся окрестность гремит, наше "ура" почти не слышно вовсе, оно тонет в оглушающем грохоте залпов, охватывающих неприятеля и со стороны казанцев, и со стороны углицких стрелков… Кавалерия турецкая пробует двинуться в тыл казанцам, но солдаты, оставшиеся на вершинах, останавливают ее рвение беглым огнем… Вот стрельба звучит только со стороны турок. Наши массами бегут, чтобы ударить на них в штыки… На минуту общий рев какой-то… Мы уже близки… Передние ворвались в траншею – оттуда послышалось и точно оборвалось несколько воплей… До сих пор мы видели засыпанную снегом вражескую позицию только по линии огня, теперь она вдруг почернела, отодвинулась назад, вытянулась, оборвалась в нескольких пунктах и рассыпалась вся отдельными кучками: турки отступают… Далеко-далеко орудийные удары… Не Мирский ли там?

– Молодцами поработали угличане… – сообщают мне. – Поверите ли – со смехом шли.

Турки сбегаются к Шейнову со всей долины. Но подножие гор и сады вдоль дороги, тропинки, вьющиеся там, – в наших руках. Главные пункты мы занимаем своими отрядами еще до подхода наших основных сил.

А в это время сверху обрисовывается чудный вид. В серебристом блеске тонут горы. Большие Балканы налево крутыми уступами обрушиваются вниз, направо далеко-далеко синеют грациозные вершины Малых Балкан. В ослепляющих глаза далях тонут леса и сады благословенной Долины роз… В то время, когда мы торжествуем победу, из-за Шейнова выдвигаются опять стройные колонны. Видим, что пехоты здесь у турок мало. Опять выслали кавалерию. Но в эту минуту направо перед Имитли выстраивается донской № 9 полк. Обе колонны, наша и турецкая, быстро двигаются одна к другой. Турки остановились и залегли. Потом собрались и двинулись на наш правый фланг цепью. Ожесточенная стрельба началась и на левом фланге, у Кашталинского…

Артиллерийский огонь вдали усиливается. Нам уже ясно, что это у Янины работают солдаты Мирского. Турки выдвигают на опушку шейновских садов два орудия и начинают посылать нам гранаты.

Уныло звучат вдали турецкие сигналы… Наши солдаты горят от нетерпения. Хочется скорее отбросить турок – а приказания нет.

– Мирского, поди, одолевают… Ах, беда… Что же это Скобелев…

И слава Богу, что Скобелев не увлекся. Двинь он слабый пока отряд свой, его одну бригаду турки разнесли бы без толку для нас и на другой день мы уже были бы не в силах начать большую атаку с разбитыми полками.

Турки оказываются очень ненаходчивыми. Они бьют гранатами по кавалерийской цепи. Донцы смеются… Кто-то под огнем турецкой цепи – и близко-близко к ней – скачет с нашего левого фланга к донцам на правый. Мы трепетно следим за ним. Доскакал. Что-то, видимо, передал командиру… Цепь донцов отходит назад. Турки делают то же. Полк свернулся в одну колонну и стройно уходит в Имитли. Торжествующее "алла, алла, алла!" в разноголосицу, но громко звучит у турок, воображающих, что мы отступаем…

Турецкие батареи заговорили и с Хаскиоя…

– Двигайтесь вниз. Генерал Скобелев приказал выступить в долину… – это показывается характерная фигура В. В. Верещагина – в высокой папахе, во весь карьер приближающаяся к нам из резервов.

До того это приказание было вовремя, до того оно ответило на желание всех, что общее "ура" неудержимо вспыхнуло на вершинах и скатах занятых нами гор, откуда точно перебросилось в Имитли, к донцам и болгарским дружинам.

Из Маглиша показываются и идут вниз густые массы. Мы думаем, что это турецкая пехота.

От Мирского – никаких известий, и сверху, от Радецкого, тоже…

Общее движение уже дебушировавшей части Скобелевского отряда началось в два часа пополудни. Войска шли с удивительным одушевлением. До сих пор я не видел ничего подобного. Менее опытный генерал повел бы их немедленно на штурм Шейнова. Скобелев только переменил фронт, вытянув войска не на юг, как было сегодня утром, а к востоку. Я ехал с Углицким полком, потом присоединился к Скобелеву.

– Скорее выдвинуть артиллерию… Ради Бога, горную батарею скорее… – хлопотал он.

Горные пушки Орлова выдвинулись далеко вперед. В значительном расстоянии от нас маневрировала турецкая кавалерия, угрожая нашему флангу. Батарея разделилась на две части. Одна осталась на правом, другая, под командой Лихачева, быстро проскакала на левый фланг и выехала чуть не в цепь.

– Возьмет ли горное орудие до этого скопища? – тревожился Скобелев.

– Возьмем… По крайней мере постараемся…

– Подройте хобот… переложите подставки как можно более…

– У нас они девки чудесные, далеко плюют, не гляди, что невелички… – острит солдат, устанавливая орудие. – Ну-ка, милая, выручи…

С орудием возился Гофмейстер, опытный артиллерийский офицер.

Поставили. С лихорадочным нетерпением следили мы за полетом первой гранаты. К общему разочарованию – недолет.

- Ай, да и беда же какая, совсем острамились.

Опять захлопотали около орудия солдаты…

– Выше дуло… Ну-ка, так вот. Второе!..

Гулкий выстрел разбудил дали и отозвался в самых глухих ущельях… Граната легла в сомкнутой колонне неприятельской конницы.

– Молодцом! Ну-ка, еще…

Второй выстрел и – так же. Солдаты смеялись, любовно охаживали орудия, устанавливали их… После третьего удара, поддержанного левофланговой батареей, конница рассыпалась, отступила и спустя несколько минут совершенно скрылась в Шейновском лесу.

– Я хочу только дать знать Мирскому, что мы уже выходим, – объяснил сегодняшнее движение Скобелев. – По залпам наших орудий он сообразит, что мы здесь. Наступать мы еще бессильны: пока отвлечем часть войск неприятельских от него… Подошла ли голова Владимирского полка? – спрашивает он у графа Келлера. – Ну, тогда, если покажется около Шипки колонна Мирского, я рискну атаковать отсюда. Сожмем турок с двух сторон… Только если покажется вблизи Мирский. Иначе с наличными моими силами я ничего сделать не могу…

Минута за минутой проходила, часы за часами – колонна Мирского не только не показывалась, но даже перестрелка, только что недавно гремевшая там, начала стихать.

– Что бы это значило… Неужели у Мирского отступают?

– Расставьте войска пошире… Как можно шире! Нужно дать неприятелю преувеличенное понятие о наших силах.

С этой целью, когда синие сумерки окутали дали, скрывая от нас Шейново и леса Долины роз, наш отряд разложил нарочно побольше костров. По числу последних издали можно было подумать, что у нас не менее корпуса по крайней мере. При этом несколько оркестров – отовсюду начали играть марши до глубокой ночи, а во время зори, когда все музыканты слились в один общий хор, орудия… напоследок сделали такой оглушительный залп по Шейнову, что окрестные горы долго гремели эхом, передававшимся из одних ущелий в другие…

Поздно вечером уже подошли отставшие 9-я и 3-я роты Одиннадцатого стрелкового батальона, весь Владимирский полк и Первая дружина Болгарского ополчения. Не доставало еще нескольких рот стрелков и двух полков. Сверх того, когда Скобелев спросил, где полевая артиллерия, оказалось, что, хотя суздальцы тридцать шесть часов уже потеют над нею, с величайшими усилиями и даже мукой перевозя ее, она достигла только Марковых Столбов и завтра к бою не прибудет…

А решительный час приближался. Ежеминутно передавались слухи о походе Сулеймана на Шипку. Нужно было торопиться. Всю ночь лихорадочно работали… Скобелев лег часа на два отдохнуть перед боем.

Я не преувеличиваю: завтра решится судьба кампании. Разобьют нас турки - война затянется надолго. Удастся уйти неприятелю – у турок в распоряжении тридцатипятитысячная боевая армия с громадными артиллерийскими парками и запасами… Она станет на страже Малых Балкан, и одолевать ее там будет трудно.

Не спалось от ожидания. Только солдаты верили в успех. Они заснули спокойно. Блуждающий свет костров выхватывал из темноты эти простые, "серые" лица… Сколько из них заснут завтра вечным сном… И тяжело, больно становилось на душе, плакать хотелось, глядя на этот безмолвный бивак.

У Мирского

А между тем в тот самый день, когда Скобелев накануне решительного боя делал демонстрацию, у Мирского несколько часов шла ожесточенная битва. Мне ее приходится воспроизводить по рассказам. Оказывается, что князь получил от Радецкого приказание немедленно атаковать турок ввиду того, что движение Скобелевского отряда идет успешно. Задача эта усложнялась еще необходимостью прикрывать перевал, чтобы турки не зашли в тыл. Оставив с этой целью Серпуховский полк, остальные резервы Мирский приказал придвинуть к Шипке на две версты. Движение это было отчетливо исполнено под огнем неприятеля, так как в полдень турки открыли сильную орудийную стрельбу и гранаты выхватили несколько жертв из наших рядов. Прежде чем атаковать Шипку и левые турецкие редуты здесь, нужно было покончить с батареями и укреплениями, стоявшими перед нашими. С боя заняли Хаскиой, послали донцов с целью вступить в сношения с отрядом Скобелева.

Между Хаскиоем и Шипкой – ряд курганов, укрепленных ложементами, идущими спирально снизу вверх. Доступы к ним – все под ужасным огнем неприятеля. Местность ровная. Всякий двигающийся по ней перед турками как на ладони. Взять эти укрепления приказано было стрелкам и Елецкому полку. Стрелковая бригада была уже ранее в линии. За Елецким полком густою резервною колонной двигались севцы. Дойдя до стрелковой бригады, ельцы вместе с нею выстроились в боевой порядок…

– Смотри, ельцы, не выдавай! – кричали стрелки.

– Постоим, заодно идем! – отвечали оттуда.

Турки заметили наше движение и сейчас же усилили прикрытие ближайших к нам укреплений.

По общей команде солдаты двинулись вперед. Турки их осыпали гранатами, ружейный огонь выхватывал целые ряды у стрелков. Первые жертвы боя валились, товарищи, сжав зубы и нахмурясь, переступали через трупы и еще неудержимее, неистовее, стремительнее вели атаку. В эти минуты опытные боевые психологи уже не командуют, не ведут своей части, предоставляя ей самой делать это. Тут является что-то стихийное, дело идет само, помимо генералов и начальства. В отдельных случаях атак ротный командир и офицер одушевляют солдат, но в общем – единичная воля ничего не значит. Для этих-то моментов и важно боевое воспитание войска.

Не прошло и получасу, как турки из передних ложементов были выбиты штыками. Первые укрепления были затем взяты штурмом в каком-то неукротимом одушевлении рвавшихся все вперед и вперед солдат. Отставшие захватили три орудия и сотню пленных – передние уже были далеко. "Распалились", – говорят солдаты… За ложементом брали ложемент. Шли без выстрела – под выстрелами, подойдя – яро выбивали штыками, покрывая крики ужаса и вопли умирающих победным "ура".

Тем не менее под огнем неприятеля наши ряды редели. Потребовалось усилить боевую линию. Особенно нуждался в этом правый фланг, осыпаемый артиллерийскими снарядами. Против него действовали сильнейшие батареи неприятеля. Там даже была минута паники. Терпя ужасные потери, полк сначала приостановил движение, потом вся эта масса всколыхнулась. Нерешительность, как круг по воде, расходилась в боевых колоннах. Заметя это, полковник Громан кинулся вперед, но в это время шальная пуля сняла его с седла, и он упал перед полком. Позади шли, как я уже говорил, севцы. Их послали поддержать елецких солдат, а на помощь изумительно шедшей вперед Четвертой стрелковой бригаде направили орловцев. Севцев блестяще развернул под огнем и быстро повел вперед один из героев этого дня, полковник Жерженский. Они неукротимо вдвинулись в боевую линию. Тогда же на грозном укрепленном кургане у турок вспыхнуло зарево, и послышался оглушающий треск взрыва. Оказалось, что наше горное орудие удачным выстрелом попало в зарядные ящики неприятеля.

В это время до Мирского достигли отзвучия пушечных выстрелов. На западе точно гремел гром… Это была демонстрация Скобелева. Все бродили точно во тьме – и движение его, предпринятое для отвлечения сил от Мирского, приняли за настоящий бой…

– Слава Богу! – слышалось в рядах у Мирского. – Скобелевцы идут на подмогу…

Славный боевой полк орловцев, отстоявших в страшные августовские дни Шипку, стройно вошел в боевую линию и грозно выдвинулся вперед, начиная атаку под глухой рокот барабанов. Сила наступления оценивалась в тринадцать батальонов. Они смело шли вперед, сметая на пути турецких застрельщиков. Первый редут был взят моментально штыковым боем, под общее "ура" всей боевой линии. Самая яркая драка была перед тремя дальнобойными орудиями, которые защищались отчаянным табором низамов, не просивших пощады, не бросавших оружия. Но опять-таки это был момент. Солдаты, казалось, только прошли через редут, оставив позади сотни своих и врагов, корчившихся в предсмертной агонии.

Массы турок собирались, чтобы противостоять нашим усилиям.

Отступив, они заняли новую линию укреплений и открыли оттуда огонь по нашей наступающей линии, которая после первой удачи не остановилась, а чуть не бегом пошла дальше.

Грохот орудий со стороны Имитли смолк. Это давало отряду Мирского знать, что сегодня Скобелев не предпримет ничего.

Рисковать дальнейшим наступлением было неразумно. В общем резерве оставалось только два батальона Ярославского полка. Мирский слишком щедро распорядился своими силами, послал всю Тридцатую дивизию на Казанлык. Будь у него два полка под руками, он мог бы продолжать наступление.

Генерал Домбровский, командовавший боевою линией, еще утром ранен в плечо. Но, не обращая внимания на жгучую боль и кровотечение, он, как честный солдат, стоял на своем посту, передав только начальство над боевой линией полковнику Кроку. Теперь же, заметив, что турки усиливаются в своих укреплениях, что сила нашей атаки разобьется о следующую линию турецких редутов, потому что нас поддержать некому, приостановился. В эту минуту у неприятеля послышалось одушевленное "алла! алла!" и массы таборов низамов перешли в наступление против правого фланга. Завязался отчаянный бой.

Успеху дела главным образом содействовала изумительная храбрость Четвертой стрелковой бригады, которую недаром называли "железной". Во время самого отчаянного напора турок командир батальона Кутневич и капитан Заводский собрали солдат и, не поддавшись, под отпором дали такой урок неприятелю, что он бросился назад, несмотря на то, что мимо стрелков в это время отступали наши пехотные части. Заметив отступление наших, подполковник Лазарев кидается с горстью солдат вперед и удерживает отступающих. В центре удерживал отступающих полковник Беклемишев. Наконец командир стрелкового батальона Аминов, собрав роту, смело повел ее вперед под убийственным огнем. На расстоянии ста шагов он потерял всех своих офицеров и половину солдат, но занял ложементы у второй линии турок. Нужно было сохранить взятые позиции. Только стало смеркаться – наша атакующая линия остановилась и тотчас же, не отдыхая, стала окапываться.

Часов в одиннадцать ночи занятые нами позиции турки пробовали отнять. Их допустили близко и отогнали… Атака со стороны неприятеля до утра не повторялась. Этим воспользовались – Мирский ввел ночью в боевую линию ярославцев. В резерве не оставалось ничего, только потом подошли два батальона серпуховцев.

Тут тоже от надежды переходили к опасениям и сомнениям. В мучительном раздумье ждали следующего дня.

А ночь все ярче и ярче разгоралась. Месяц обливал Долину роз своим серебряным светом. На искрившемся снегу – тысячи умерших и умиравших. Со всех концов боевого поля неслись стоны. Молили о помощи… Санитары работали без устали, собирая раненых.

У Скобелева

Сырой и туманный день занялся 28 декабря. Мгла окутывала дали; серое небо точно давило гордые вершины Балкан. В ущельях курился пар… Сады и рощи деревень в Долине роз казались облаками, охваченные отовсюду марью… Лысая гора, обыкновенно резко обрисовывающаяся среди окружающих ее великанов, теперь вся пряталась в тумане.

С первыми лучами рассвета поднялись солдаты. Шумный говор стоял по бивуаку, и уже доносился грохот горных орудий, стучавших по окрепшей за ночь почве…

Сегодня решалась судьба трех наших отрядов: Скобелева, Мирского и, собственно, шипкинцев под командованием Радецкого. Откладывать далее нельзя – по слухам, на соединение с турецкой армией быстро шел Сулейман. Нужно было настойчиво атаковать неприятельские позиции без полевой артиллерии.

Еще накануне послано Суздальскому полку приказание сдать заботы об отставшей артиллерии полковнику Болгарских дружин Депрерадовичу, а самому спешить в Имитли. Ждали отставших стрелков и Семнадцатую дружину. Накануне Радецкий дал знать Скобелеву, что в его распоряжение назначаются три кавалерийских полка, которыми командует генерал Дохтуров… Тут случилось маленькое недоразумение, которое чуть не лишило нас помощи Суздальского полка. Вы уже знаете, какими узкими тропками нам пришлось переходить Балканы. Кавалерия нагнала суздальцев на самом перевале. Дохтуров приказал пехоте остановиться, дать дорогу кавалерии. Пока кавалерия прошла, бой внизу уже начался, и суздальцы запоздали. И этот переход драгун и казаков через Балканы навсегда останется в нашей военной истории как пример изумительной быстроты и умения ориентироваться при самых тяжелых условиях.

Наш отряд к этому времени состоял из Владимирского, Углицского и Казанского полков, двух стрелковых батальонов, пяти дружин Болгарского ополчения, Второй горной батареи, драгунского, двух донских полков, сотни уральских казаков и команды болгарских конников. Ожидали к двум часам прибытия уланского полка и суздальцев.

Важнее всего, раз решив атаку, определить ее направление. Двинуться прямо на Шейново было опасно. У нас был бы открыт левый фланг, в который могли ударить спускающиеся с высот неприятельские таборы из Шипки. Село или, лучше, его развалины вплоть подходят к нашему отряду. Во всякий данный момент оттуда может выйти неприятель. Но если такая диверсия, то есть атака на Шейново, а не на Шипку, была и опасна, зато в случае удачи победа была бы гораздо важнее по своим результатам. Взяв Шейново, мы стали бы между турками и их путем к отступлению. Успех тут не только отдавал в наши руки позиции и долину Казанлыка, но и всю армию Ахмет-Эюба-паши (до самого момента сдачи мы думали, что имеем дело с ним). Предположив, что нам удалось бы занять Шипку, нужно было иметь в виду, что вражеский шейновский отряд, если не захочет отступить, может во всякую данную минуту ударить нам в тыл. Сверх того, предпринимая атаку на Шипку, мы подставляли шейновскому отряду наш правый фланг… Взятием Шипки дело бы не кончилось: все равно пришлось бы сейчас же вдвинуться за Шейново – и уже не с запада, не с юга, а с севера, то есть со стороны самых грозных неприятельских укреплений.

Мрачное молчание царило в эту минуту повсюду. Перестрелка, чуть свет завязавшаяся у князя Мирского, погасла. Перед первыми грозовыми раскатами решительного боя все точно принизилось, преклонилось и в благоговейном безмолвии ждало властного голоса бури. И буря не замедлила!

В половине девятого двинулись стройные колонны вперед. Они шли и с севера и с юга. Точно тучи, сдвигающиеся отовсюду…

Первый акт

Ровно в десять часов передовая позиция была уже занята отрядом графа Толстого, выстроившимся в боевом порядке. Он первый должен был принять бой. В центре этого отряда стояли два стрелковых батальона в качестве резерва, за правым флангом – Пятая дружина Болгарского ополчения, за левым – Шестая. Позади, в качестве второго резерва, четыре роты стрелков Углицкого полка, вооруженных Пибоди. Горная батарея, как и вчера, выдвинулась вперед и притом очень далеко. Я бы сказал, что она выехала в цепь, если бы цепь не осталась позади нее.

– Выдвиньтесь на хороший ружейный выстрел, – приказал Толстому Скобелев.

Среди мертвого безмолвия разом заговорили горные пушки нашей батареи, когда впереди показалась турецкая кавалерия, развертывавшаяся перед Шейновом. Вызов приняли турецкие батареи из Шейнова. Вчера отсюда били по нам пушки три – небольшие… Сегодня разом грянуло более пятнадцати орудий. Сосредоточенный огонь их был направлен сначала исключительно против группы Скобелева. После нескольких перелетов гранаты стали ложиться около нас, но генерал не менял своего места, дорожа пунктом, откуда видны были все наши позиции. Горная батарея, желая сделать свой огонь еще чувствительнее для неприятеля – не знаю уж, по приказанию или по собственному вдохновению, – вынеслась еще дальше вперед и из своих немногочисленных орудий начала артиллерийский – и притом неравный – поединок. Действию ее мешало то, что турки били из леса, их орудий мы не видели, зато первые же наши гранаты произвели переполох в цепи турецких стрелков…

В реве турецких батарей стали выделяться отдаленные звуки рожков. Турки подавали сигнал: внимание… Этот у них всегда предшествует другим сигналам. Самый звук его похож на русское: "смотри", "смотри"… Мы тотчас же усилили наш левый фланг и выдвинули ополчение к Шипке, где, по нашему мнению, сидели три табора турок.

– Турки догадаются, что у нас только орудия малого калибра… – беспокоился Скобелев. И действительно: странен этот бой казался даже нам – начатый против сильнейших турецких батарей четырьмя горными пушчонками. Нужно было обмануть противника. Можно было надеяться, что издали он не рассмотрит, следовательно, будет судить по силе удара.

– Подройте хоботы у орудий! – приказал Скобелев.

Гранаты поэтому стало выбрасывать под большим углом возвышения.

– Тише, что это такое? – все насторожились…

Сквозь трескотню залпов и беглого огня нашей цепи где-то далеко-далеко звучало "ура!.." Слышно было оно очень смутно, но все-таки в нем сказывалось что-то такое могучее и стихийное, что сразу можно было сообразить: оно гремит по линии значительного количества войск…

– Это у Мирского, – пояснил кто-то.

– Пора и нам.

Только в эту минуту я обратил внимание на странное расположение наших войск.

Местность здесь изборождена логами. Передовой отряд, чтобы не терять напрасно людей, залег в эти логи и прикрылся так хорошо, что в первый час боя у нас почти не было потерь.

Только раз около меня что-то словно шлепнуло, и стоявший около солдат рухнул лицом вниз. "Что ты?" – обращаюсь я к нему. Он на меня взглянул мутным глазом – другой уже залит кровью… Как-то качнул головою в сторону и лег.

Вторая боевая линия вышла на позицию с музыкой и песнями… Развернутые знамена слегка колыхал ветер.

Турецкая стрельба около одиннадцати часов сосредоточивается на левом фланге. Туда двигаются стрелки Углицкого полка под начальством Кашталинского. Турки встречают их сплошным огнем. С злобным визгом тысячи пуль врываются в строй, люди начинают падать. Один схватился за грудь, точно придерживает в ней что-то, и стремглав бежит назад… Бедняга только сгоряча… Споткнулся раз, другой… Упал, опять вскочил. Идет уже, видимо, скорее хочет – и опять падает, чтобы больше не подыматься… Я заглядываю ему в лицо. Молод, красив – вольноопределяющийся. На лице сглаживается чувство страдания… Глаза делаются спокойнее, черты принимают серьезное выражение, – а грудь уже не дышит, только сквозь прорванное серое сукно на ней – точно вскипает, пузырится и сочится кровь…

Мы не двигаемся всем отрядом – нужно поберечь его для решительной минуты, когда понадобятся свежие войска. Скобелев сегодня держится очень серьезно. Он не рискует собой, не идет вперед, не подставляет голову залпам… Он, как шахматный игрок, обдумывает каждый ход и зорко следит за неприятелем. Гранаты, ложащиеся около, не мешают. "Если меня убьют, – оборачивается он к окружающим, – слушаться графа Келлера, я ему сообщил все…"

На нашем левом фланге все разгорается и разгорается перестрелка, там уже перешли линию огня и находятся в самом пекле. Шейново кажется отсюда примыкающим к Балканам. Перед этим пунктом несколько холмов, они заняты турками. Их следует взять во что бы то ни стало… Оттуда – особенно сосредоточенный огонь… Роты Кашталинского, видимо, хотят их обойти с левого фланга; ни на минуту ружейный огонь не стихает, напротив растет и растет, сливаясь с отголоском маршей вступающих в боевую линию полков. Наши Пибоди пока идут не стреляя. Мы под огнем, но сами огня не открываем. На одну минуту перед курганами стрелки углицкие приостанавливаются… Слышится команда, развертывается цепь и беглым шагом бежит, охватывая курганы дугою… Залпы и беглый огонь у турок доходят до исступления. Наконец наши у курганов – бой в штыки – слышно "ура" и на вершине холмов показываются угличане, радостно размахивая ружьями и созывая отсталых. Турки вереницами бегут к лесу и занимают его опушку… По этому пути легко узнать их отступление. Меткий огонь наших стрелков уложил их так густо, что еще издали видишь среди белеющих снегов какую-то черную полосу до самого леса.

Курганы почернели от людей, занявших их. Снизу до верхушек густо засели стрелки, но ненадолго. Нужно было пользоваться минутой и продолжать атаку… Вот цепь опять развернулась, двинулась вперед – идет шибко, хорошо… Огонь у турок делается отчаяннее. Вдруг точно к ним явилось подкрепление – залпы зачастились, турки выбегают из опушки леса; наше наступление встречают убийственным огнем с фронта. Наши приостановились, колыхнулись… Двинулись назад…

Еще минута, и наша цепь, отстреливаясь, волнообразно отступает за курганы. Одну минуту мы боимся, чтобы они и их не отдали. Нет, курганы остаются за нами. У турок вырвались три лошади без всадников и мчатся, точно сослепу, к нам.

– Ах и лошадки… – восклицает донец. Не успел я ответить ему, смотрю – он под огнем мчится наперерез коням; схватывает одного и тут же, даже не отводя его в более безопасное место, переседлывает. Через минуту он уже возвращается ко мне, держа свою истощавшую и измученную лошадь в поводу…

– Я такого коня давно ищу – мой слаб стал, гоняют нас очень. А этот матерой, ядреный, точно яблоко, крепкий…

Неприятельская кавалерия и не думает отступать. Заскакав во фланг нам во время атаки, теперь она маневрирует между нами и Шипкой. Отдельные всадники, по всему видно, черкесы, близко подскакивают к нам, ругаются "по-русски" и сейчас же улепетывают назад.

Одного ссадили, только что он успел подъехать. Четверо солдатиков с носилками подходят к раненому черкесу. Тот стреляет в упор. К счастию, пуля не задевает никого. Тем не менее его поднимают и укладывают. Когда носилки приблизились к нам, я слышу укоризненный голос санитара: "Чего ты стреляешь, нешто мы бить тебя идем, за это тебя бы штыком следовало, только по дурости твоей и прощается". Черкес, заливаясь кровью, только вращал зрачками, видимо, ничего не понимая…

Чтобы покончить с их кавалерией – посылают две сотни донцов. Те, опустив пики, мчатся – точно ураган просвистал мимо… Но лошади у казаков могут так сегодня лишь в первом порыве: очень измучены труднейшим переходом через горы…

Вражеская кавалерия отступила, но тем не менее все это доказывает слабость нашего левого фланга – и Скобелев посылает к курганам один батальон Владимирского полка…

Пока шло дело на нашем левом фланге, на правом – осколок гранаты ранил графа Толстого в руку. Он возвращается назад. На его место командовать этим отрядом посылают Панютина. Резервы ближе и ближе передвигаются к линии огня. Каждый полк подходит стройно, с музыкой и ложится в лощине, откуда только что вышли вступающие в бой войска…

Туман рассеивается, обнажая стремнины гор… Там точно темная туча медленно скользит вниз, это двигаются турецкие таборы…

Подъезжая ближе к левому флангу и пользуясь тем, что лес шейновский уже весь выступил из мглы, я вижу, что турки здесь сильно укрепились: у них ряды ложементов и много орудий. К этим ложементам во время первой атаки наши подобрались было шагов уже на сто. Будь у нас резервы, не поколебались бы кинуться на них и взять. Солдат гораздо смелее, когда чувствует, что за ним есть люди, готовые его поддержать…

Из второй линии в передовую послан для усиления весь Углицкий полк… Дело близко к решающему моменту; смотря на обстановку боя, мы любуемся стройностью движения угличан, которые развертываются как на параде и с развернутыми знаменами, под музыку входят в боевую линию… Стрелки на левом фланге вторично кидаются в атаку, выбивают первую линию турок, вскакивают на бруствер траншеи, заложенной в лесу, оттуда скоро вырываются к нам сюда красные языки пламени… Слышны вопли побежденных и новое торжествующее "ура" владимирцев и углицких стрелков. Начинается тот период боя, когда стихийная сила заменяет одну волю, когда управляющий боем может только усилить, поправить, но не прекратить движение, не помешать ему. Солдаты, видимо, рвутся вперед. Скобелев еще хочет выдержать момент, зная, что позади резервов мало. В это время отовсюду подъезжают ординарцы:

– Суздальский полк и две болгарские дружины пришли.

– Ввести их в линию резерва, – приказывает генерал.

– Турки окружены нашей кавалерией с тылу, – задыхаясь, рапортует ординарец Дохтурова.

– Мы вошли в соединение с Мирским… Вот записка от князя, – весь раскрасневшись, прискакал донской офицер.

– Мирский пишет: "Деревня Шипка и сзади нее большой курган взяты нами с боя. Вчера занят нами Казанлык. У меня в боевой линии 15 батальонов, в резерве очень мало".

– Ну, с Богом теперь!

Точно дрогнуло все под гулкий рокот барабанов…

Однако меня поразило некоторое противоречие между запиской князя Мирского и донесением казака, сообщившего, что в Шипке видна неприятельская пехота; потом оказалось, что князь занял позиции около Шипки, а самое село оставалось еще в руках у неприятеля. Впрочем, неприятель, маневрировавший нам во фланг из Шипки, не остался незамеченным. Чтобы обезопасить свой левый фланг – туда двинут еще батальон Владимирского полка.

Я уже говорил, что начальство над передовым отрядом было передано Панютину. Он показал себя вполне достойным этого назначения. Тотчас же он вызвал вперед свой и Казанский полки и Пятую дружину Болгарского ополчения.

Когда отряд этот опередил линию стрелков, против него был направлен весь огонь неприятеля.

Углицкий и Казанский полки шли без выстрела, точно церемониальным маршем, под музыку, в ногу… У опушки полки развернулись побатальонно и под сплошным огнем кинулись беглым шагом вперед.

Чтобы менее потерять людей, Панютин в известных промежутках приказывал ложиться. Угличане и казанцы залегали, потом по команде вскакивали и перебегали дальше. Кому еще под пронизывающим огнем было отпущено Богом – вскакивать и бежать…

Закипел штыковой бой. Не просили и не давали пощады. Кололи безмолвно, сжав зубы… Солдаты только старались не глядеть в глаза защищавшимся. Это очень характерная черта. Закалывая – солдат никогда не смотрит в глаза врагу. Иначе "взгляд убитого всю жизнь будет преследовать"; это – убеждение общее всех.

А в это время у Святополк-Мирского дело становилось крайне серьезным и рискованным…

С самого утра 28 декабря неприятель стал отовсюду надвигаться на позиции князя. Атаки турок в этот день по своему неистовству и настойчивости напоминали сулеймановские в августовские дни шипкинской эпопеи. Атака повторялась за атакой – и каждая была отбита утомленными двухдневным боем войсками. Адский огонь турок отражался сравнительно слабым огнем, потому что с каждою минутою у нас патронов становилось меньше.

Положение становилось таково, что Мирский два раза собирал военный совет, на котором уже поднимал вопрос об отступлении на Гузово. В своей, потом, реляции князь не говорит об этом обстоятельстве ни слова, по его отчету левофланговая обходная колонна почти окончила дело, взяв чуть не все редуты, но к показаниям такого рода нужно относиться чрезвычайно осторожно… С своей стороны, я решился верить словам целого ряда очевидцев и участников боя, а не казенным реляциям, о которых я позволю себе иметь свое мнение. Реляции эти составляются обладающими прекрасным слогом офицерами Генерального штаба и зачастую носят характер самовосхваления. Понятно, что они берут только одну сторону дела. Если верить реляциям, то у нас все генералы были Наполеонами. Я выделяю из этого реляции Радецкого. Тут сама скромность, сама истина водила пером, и если о чем-нибудь и умалчивалось, зато ничего не прикрашивалось.

Если б все шло так благополучно, то князь, очевидно, не обратился бы к Радецкому с запискою, где сообщал, что дело приняло неожиданный оборот, патроны истощаются, запасов нет, войска утомлены. "Помогите!" – взывал в отчаянии генерал, честно сделавший свое дело и державшийся до тех пределов, за которыми упорство становится почтенною формою самоубийства. К сожалению, затем, в официальных документах, это обстоятельство (обращение его, генерала Мирского, к генералу Радецкому с просьбой о помощи) опущено…

Радецкий все время был против атаки турецких высот. Он знал, что брать их в лоб невозможно. Но, получив известие столь безнадежное, он повел свои полки на смерть, чтобы отвлечь часть неприятельских сил от Мирского.

И тогда опять загремели высоты Шипки и молчаливые доселе снеговые горы оделись молниями негаснущего огня… Опять с вершин, близких небесам, послышались вопли предсмертных страданий, и в мучительной агонии герои Святого Николая и Волынской горы, эти серые, замученные солдаты, передавали товарищам последний завет свой – не уступать врагу земли, где каждая пядь облита их кровью, где они столько терпели безропотно, молчаливо, веря в успех великого дела, на страже которого стояли они живою стеной… Опять лощины завалило трупами, опять по первому сигналу пошли на смерть целые полки, пошли, зная, что здесь, на высоте, не может быть победы, что здесь они только удерживают врага, чтобы доставить победу тем, которые уже два дня дерутся внизу. Точно многострадальной, эпической Четырнадцатой дивизии нужно было после стольких подвигов и потерь опять покупать свое спасение ценою лучших своих бойцов и товарищей.

Все шипкинские батареи поддерживали эту геройскую атаку, где Подольский, Житомирский и Брянский полки, далеко уже не в полном составе, хотели сломить и смести двадцать два табора, засевших в неприступные позиции, окаймивших себя шестьюдесятью орудиями, занявших высоты, с которых наш Святой Николай казался карликом.

По первоначальному плану хотели и здесь охватить турок двумя колоннами: одной с шоссе дебушировать в долину Тунджи на Шипку, а другою с нашего правого фланга зайти в тыл их левому. Для этого в первую колонну вошла часть Подольского полка с тремя стрелковыми ротами, которыми командовал капитан Надеин, частью же полка – подпоручик Сендецкий. Эти должны были штурмовать турецкие ретраншементы и батареи, наступая по узкому шоссе, шагов семь ширины, и притом чрезвычайно крутому. По диспозиции два батальона этого полка, занимая наши траншеи вправо от шоссе, должны были служить ближайшим резервом штурмующим. Всем отрядом, действующим по шоссе, командовал Духонин. Один батальон Брянского полка образовал штурмовую колонну – он должен был двинуться по желобу, что под самыми скалами…

Житомирцам назначено вести атаку по ложбине правой скалы, оставив резерв у окончания подъема на Святой Николай впереди мортирной батареи.

Главная же атака казалась возможной только по шоссе, потому что допускала движение фронтом не шире пяти-шести рядов.

С утра туман лежал на вершинах и скатах, особенно густясь в лощинах. С трудом можно было рассмотреть что-нибудь шагах в двадцати перед собою – далее же даже черные массы исчезали вовсе, а людей и подавно не было заметно. К одиннадцати часам отряд был выведен на позиции. Радецкий, на лице которого редко можно было прочесть что-нибудь, кроме спокойствия и свойственного этому генералу добродушия, ходил сегодня хмурый и молчаливый. На его глазах уже в четвертый раз истреблялись эти боевые полки, где каждый солдат ему был свят и дорог, как брат и товарищ.

В полдень тихо двинулись колонны. Даже саперы, которым пришлось разбросать каменные ложементы, поставленные поперек дороги, окончили свою работу беззвучно… Как ухитрилась вся эта масса идти по шоссе, не производя никакого шума, – удивительно.

Мертвая тишина нарушалась только унылым свистом ветра в глубоких лощинах, гнавшего снеговые облака, глухими отголосками жаркой битвы внизу да обычными гулкими выстрелами турецких мортир, бросавших, как и всегда, бомбы на наши горные позиции…

Штурмующие колонны, которым нужно было идти по желобу и по лощине правее скал, сразу сообразили, что идти им нельзя. Обледенелый крутой скат нигде не давал упора для ноги… Солдаты, впрочем, не остановились перед очевидной невозможностью. Они скоро нашлись. Сели кучками, схватясь руками, и съехали так, точно с ледяных гор… Дальше, впрочем, двинуться некуда - почти отвесная крутизна, направо бездна, в которой клубился белый туман. Смельчаки, взобравшиеся было на несколько шагов по отвесу, сорвались, и стоны их погасли в белой мгле этой пропасти. Движение дальше этим путем немыслимо! Пришлось обогнуть скалу и выйти на то же шоссе… Таким образом, с первого же раза обхват фланга шоссейных турецких траншей не удался и пришлось ограничиться прямой фронтальной атакой на позиции неприятеля, мешавшие дебушировать с горы Святого Николая в деревню Шипку.

Чья кисть нарисует этих молчаливых героев, чье перо опишет во всей величавой простоте их беспримерные подвиги! Увы, мы знаем только имена генералов и уже позабыли самые могилы серошинельных мучеников нашей славы…

Белая крутизна направо – ввысь, белый отвес налево – в пропасть… Узкое шоссе вьется по откосу. Туман повсюду. Тихо идут подольцы, боясь дыханием выдать свое присутствие чуткому врагу. Вот послышалась громкая нерусская речь… Передний ряд приостановился. Точно по уговору передние роты сняли шапки и безмолвно крестятся, стремясь только мыслью и сердцем к Тому, в Чьих руках и жизнь и смерть, и победа и поражение… Сделали еще несколько шагов, надвинулись массы… "Пора, братцы, с Богом!" - командует Надеин. "Ура!.." В одно мгновение из нескольких сот грудей вырвался этот боевой крик, и не успело еще эхо его погаснуть в лощинах и ущельях, как подольцы уже лезли на первые завалы, безмолвно, без выстрела выбивая неприятеля штыками. Горы разом оживились. Со всех неприятельских позиций спереди, справа, слева заревели батареи, загрохотали мортиры.

Турецким батареям отозвались русские, и в адском шуме, казалось, готовы были рухнуть, двинувшись с своих каменных оснований, сырые скалы Балканских гор. Солдаты падали десятками, заваливая узкое шоссе. Двенадцать турецких мортир били залпами, и бомбы ложились вдоль шоссе – против наших двигавшихся войск. Первый завал был скоро в наших руках, заняв эту траншею, – отдыхать было некогда. Подольцы кинулись на вторую, выбиваемые массами… Короткий штыковой бой – и эта траншея наша. В ней даже не останавливались, чуть не на плечах у турок гнались уцелевшие подольцы, устилая дорогу трупами; задние переступали, перелезали через группы своих же мертвых товарищей, лежавших во всех направлениях.

И когда после отчаянных усилий была взята третья траншея, то живых оказалось так мало, что не только наступать с ними нельзя было – и защищаться оказывалось немыслимым. Послали за подкреплением. Бойцы могли перевести дух.

Но не отдыхом было это бездействие. Турецкий огонь не щадил их, и каждая минута вырывала из рядов новые жертвы.

Величаво мрачен был вид Балкан, когда на минуту разбросало туман… Белые тучи еще плавали над ущельями. Из их однообразного марева вздымались грозные вершины – одна выше другой, уходя в сырые небеса. Направо, над нашими солдатами-мучениками, висят грозною массой дикие утесы, с которых неприятель, невидимый нам, выбивает героев на выбор. Позади белая лента обледеневшего шоссе. На ней – уже сотни трупов. И много раненых, тщетно приподымающих свои страдальческие головы к небу… Оно теперь неприветное, холодное, ни искры надежды не шлет в их измученные сердца… На каждом уступе, на каждой площадке целые груды таких страдальцев – и, подавленные стонами своих товарищей, хотя и занявшие турецкую траншею, не смеют уже крикнуть свое грозное "ура!.."

Следующие турецкие траншеи окаймляли суровый редут, стены которого мощно высились надо всем окружающим. Взлезать на эти стены было страшно, но перейти через ров, окружавший их, оказывалось возможным, только набив его своими трупами… Лишь по такому мосту доступен редут…

По склонам горы едва цепляются раненые, сброшенные туда турецкими пулями и осколками бомб… Дальше внизу только стоны слышатся – людей уже не видно… Отчаянно тоскливы были эти минуты, когда в турецких траншеях подольцы ждали подкреплений.

– Эх, Томковича нет здесь! – вырвалось у одного солдата.

– Да, царствие ему небесное! Умел, покойник…

Капитан Томкович был идолом солдат целой дивизии. Он до того любил их, что в походах носил ружье, чтобы облегчить путь слабому рядовому. Будучи смертельно ранен и в последнюю минуту боя прощаясь с солдатами, он завещал им стоять "честно и свято"…

– Исполните ли, друзья?.. – уже коснеющим языком спрашивал он.

– Устоим… Умирать всем приведется… – отвечали те со слезами в глазах, и действительно тогда отстояли свои позиции.

На шоссе, у выхода, под адским огнем, стал Радецкий с дивизионным командиром Петрушевским и генералом Бискупским, который, не жалея себя, как солдат, работал в сегодняшнем движении. Радецкий пропускал мимо подкрепления, одним, двумя словами напутствуя солдат… Люди падали тут же – корпусному казалось все равно… Можно было думать, что Радецкому самому хочется умереть… Шагах в пятидесяти отсюда лежали уже целые слои тел, одно на другом, и солдатам приходилось идти не по шоссе, а по телам товарищей. Шли солдаты с носилками, где метались раненые… Ужас овладевал слабыми, в сильных росли ненависть и злоба: закусив губы, они стремились скорее отмстить за смерть своих… Петрушевский, видя, какое тяжелое впечатление произвели на солдат массы раненых, вышел сам и привел одного из них. Позади в это время показался батальон Житомирского полка, вызванный из резервов.

Тоска росла в людях, наблюдавших за боем. Шипка, так дорого нам стоившая, и теперь требовала человеческих гекатомб. Точно на этих гордых вершинах жило какое-то грозное божество, алкащее крови и крови, точно в угоду ему лилась эта святая, солдатская кровь… И все ему мало было, оно требовало еще и еще – безжалостное, неумолимое, ненасытное.

Дождь бомб, гранат и пуль превратился в адский ливень. Точно воскресало истребление Содома и Гоморры. Опять все заволокло туманом. Люди не видели, откуда их разят, и только падали и падали… В это время впереди одной из рот шел корнет Гардер. Он был ординарцем у Радецкого. Бравый гусар, видевший виды, спокойный и храбрый, он тяготился своею обязанностью, удерживавшей его часто вдали от боя, когда впереди люди умирали, делая свое честное дело. Когда началась атака, он попросил у Радецкого позволения идти с какою-нибудь ротой – разрешили. Явился к Духонину, тот ему назначил. Гардер смело пошел впереди роты, пошел славно, красиво, ободряя солдат, улыбался им – и в виду траншеи вскинул руками, упал навзничь, а когда к нему подбежали, оказался уже мертвым… В тот момент, когда солдаты приостановились перед траншеей, не решаясь идти туда, отличный служака Подольского полка майор Загоровский обернулся к своему батальону:

– За мной, дети, покажем им русский штык… – Первым ворвался в траншею и ранен смертельно пулей в глаз. Перед самой кончиной на руках у выносивших его из траншеи солдат он успел сказать:

– Я хочу, чтобы меня похоронили в Райской долине.

Когда подошли подкрепления – бой принимал тяжелый оборот. Наши дорвались до редута, но падали под его стенами, не будучи в силах одолеть эти предательские рвы перед ними. Турки сверху били ручными гранатами, кидали в ров мины. Убитые, наваливаясь на раненых, задушали их. Стоны несчастных становились все слабее и слабее по мере того, как над ними росла масса тел. По ним лезли вперед живые, несмотря на огонь в упор, и только увеличивали собою груду. Хватались за штыки ружей, из которых стреляли турки, потому что в бруствере неприятель проделал отверстия, откуда он посылал пули, невидимый нами и защищенный от нас.

Радецкий становился все мрачнее и мрачнее. Он пошел на вершину Святого Николая, туда, где ее венчает масса диких скал, и с этого орлиного гнезда следил за битвой. Его заметили турки и сейчас же открыли огонь по нему. Генералу, казалось, все равно. Умирали его солдаты – зачем было жить ему! И он оставался там – безмолвный, оглядывая изредка вершины, где семь месяцев он стоял несокрушимым оплотом перед сильнейшими полчищами турок, не уступая им ни одной пяди купленной русскою кровью земли… По нему били гранатами – старому генералу, выросшему в боях Кавказа, казалась почтенной смерть при такой обстановке на этой заоблачной высоте…

Бискупский сам провел подкрепления до второго рва на шоссе, поручив полковнику Быкову удерживаться тут во что бы то ни стало. Осмотрев позиции, он увидел, что здесь стоять можно только при том условии, что вся бригада ляжет в этом ужасном дефиле под перекрестным огнем десяти мортир с фронта, под сплошным дождем ружейного огня и боковых гранат с батарей, венчающих грозные вершины Девятиглазой, Соска и Пуза.

А туман все густился и густился. Скоро Радецкий со своего гнезда перестал видеть, что делается под ним. Его тоже окутало тучей. Те, которые засели в турецкие траншеи, не могли в этой мгле разойтись направо и налево, чтобы охватить турок с флангов. Оставаться долее в таком положении значило осудить себя на смерть, не принеся никакого вреда врагу…

Пришлось отступать!

Отступать – принеся столько бесполезных жертв! Отступать – отдавая судьбу боя только в руки одной правофланговой обходной колонны Скобелева внизу…

Радецкий и Мирский, несмотря на чудеса мужества, только удержали турок от сосредоточения против него. Тяжелое раздумье охватывало самых храбрых… Посылка подкреплений была прекращена, слабые остатки боевых полков отводились назад.

Поникли головы… Измученным казалось, что все потеряно, что враг еще долго будет торжествовать на этих гордых высотах, и невольно укор Провидению шевелился на душе, и плакать хотелось над телами лучших людей, усеявших эти пагубные скалы, эту предательскую дорогу к неприступным позициям врага.

В безрассветном тумане не виделось ни одного луча, и уныло шли войска назад сквозь тучи, окутывавшие эти злополучные вершины.

Полная безнадежность и в отряде Мирского… Собран последний военный совет: героизм войск, изумительный переход через Балканы – все это было напрасным усилием сбить турок с их позиции. Снаряды на исходе, люди устали, неприятель держится в своих редутах, таборы его тают, но на смену им выходят новые… Тогда как у нас третий день в бою все одни и те же изморенные солдаты… Нужно отойти назад и занять горные пункты. Так блистательно начатое дело гибнет… В безмолвном отчаянии офицеры, честно исполнившие свой долг, стояли в траншеях, уже не обращая внимания на возможность быть убитыми. Отряд потерял две с половиной тысячи, а слухи о приближении Сулеймана становились все настойчивее и настойчивее. Некого было винить в неудаче задуманного движения, с малыми силами трудно делать великие дела… Никто не решался первым выговорить слово "отступление", но внутри каждый видел, что сейчас же придется оставить эти облитые драгоценною кровью поля и уйти опять в те синие горы, молчаливо стоящие на страже Долины роз, засесть там в тумане глубоких ущелий – уже не бить и гнать врага, а только отражать его озлобленные атаки…

– Ну-с… – обратился князь Мирский к окружающим. – Положение выяснилось. Что предпринять? – Голос его звучал резко и определенно, даже сурово, а на глазах навертывались слезы.

Все молчали, каждому было ясно до очевидности.

– Сделать больше нечего. Сделано все. Никто не посмеет упрекнуть нас… – слышались отрывочные фразы.

Уже готовились приказания, неохотно отдаваемые и неохотно выслушиваемые… Уже впереди не было надежды.

– Где генерал… Где генерал? – послышался издали радостный гул голосов… – Генерала! Князя Мирского!

…Взмыленная лошадь, чуть не падающий из седла от утомления казак…

– Что там такое?

– Ваше сиятельство! Наша музыка слышна! Скакал доложить… Там… Должно, Скобелев наступает!

Все сняли шапки и перекрестились.

– Где? Близко ли… Когда началось?

– Близко, за Шейновом. Наши станишники туда поехали.

– Ребята, к нам оттуда идут на помощь… Наши атаковали! – объявил Мирский ближайшим солдатам.

И все траншеи точно дрогнули от радостного гула. Благая весть обежала позиции, и вдруг на шедшего в очередную атаку неприятеля кинулись доселе только защищавшиеся солдаты…

Я был со Скобелевым, когда Углицкий и Казанский полки пошли в атаку. Под ливнем турецкого огня солдаты шли, храня равнение, под музыку. Стройно развевались в воздухе знамена, командиры ехали верхом впереди своих частей…

Печальна была та часть долины Казанлыка, которую мы теперь пересекали… Розовые плантации, засыпанные снегом, остались позади… Теперь шли пустыри, на которых из-под белой пелены снега то здесь, то там выделялись черепа и костяки болгар, перебитых еще в августе палачами Сулеймана (солдатами их назвать нельзя). Особенно много таких безмолвных свидетелей пережитого этим несчастным народом ужаса было в лощинах… В одном месте - двенадцать черепов… Видимо, сюда были снесены одни головы… Вот уж, поистине "апофеоз войны"!

Василий Васильевич Верещагин под огнем сидел на своей складной табуретке и набрасывал в походный альбом общую картину атаки.

Сан-Стефано

Последние дни, проведенные нами в Адрианополе, были чрезвычайно тревожны.

С обычным российским добродушием наши дипломаты наслаждались любезностями Савфета-паши; граф Игнатьев являлся всюду с сияющим лицом, мир окончательный, казалось, должен быть заключен с часу на час, как вдруг в одно прекрасное утро – все это изменилось… Оказалось, что хитроумный "Улис" – Савфет-паша благодаря своим любезностям сумел протянуть дело насколько возможно (позже выяснилось, что в Константинополь – так в Европе все еще называли европейскую часть Стамбула – из азиатской части Турции прибыли свежие таборы войск), а теперь взял да и отрезал разом: я-де не признаю своих подписей, давал их в состоянии невменяемости…

Савфет-паша был вызван к главнокомандующему – Великий князь Николай Николаевич сказал:

– Если через двадцать четыре часа не получу ответа, согласного с уже достигнутыми с вами договоренностями, я на штыках армии внесу их в вашу столицу!

На военном совещании у главнокомандующего решено было в случае неполучения ответа в этот срок султанского двора тотчас двинуться вперед, посадив стрелковые бригады на казачьи лошади. Бригады эти займут первые форпосты, находящиеся между уже было установленными демаркационными линиями, русской и турецкой, казаки за своими лошадьми подойдут пешие… Между этими линиями была одна позиция, особенно важная, ее должна была занять Четвертая стрелковая бригада. Графу Шувалову с его гвардейской дивизией дано было приказание двинуться на Кучук-Чекмеджи, то есть за линию тех укреплений, которые воздвигались турками во время обмена дипломатическими любезностями между Игнатьевым и Савфет-пашой.

Оказалось, что ввиду появления английских кораблей в Мраморном море мы потребовали от турок еще во время переговоров свободного пропуска наших войск в константинопольское предместье Сан-Стефано; наконец предыдущее, еще во время переговоров, молчание султанского двора по этому предмету заставило бы нас принять решительные меры… Не получи главнокомандующий удовлетворительного ответа в течение назначенных им двадцати четырех часов, и мы вошли бы в Константинополь, несмотря на телеграммы министерства иностранных дел, полученные из С.-Петербурга. Нерешительность здесь свойственна только дипломатии и ее таинственным пифиям, военные иначе ведут дело и, нужно сказать правду, гораздо успешнее.

…Лунная ночь обливала очаровательным серебряным мерцанием высокие дома константинопольского предместья Сан-Стефано, этой, по существу, летней столицы султана. Из отеля, где поместился я … видно Мраморное море… Ровный прибой волн будит молчаливую окрестность. Направо и налево бухты врезываются в ярко сверкающую стихию ряды одинаково четырехэтажных домов, самого берега за ними не видно – и кажется, что прибой разбивается там в белую пену об их стены. Черные силуэты кораблей и черная полоса пристани, далеко выдвинувшейся в море, – прямо передо мной…

Итак, мы здесь у предела. Грозный ангел войны может погасить свой пламенный меч. Не будет литься больше русская кровь! Великие мученики славянства могут спокойно спать в их священных могилах: героизм нашего солдата докончил то, за что они пали. С законной гордостью будем мы глядеть завтра, зная, что позади оставили благословения освобожденных нами рабов. И в пояс поклонимся русскому солдату сами, выручившему и нашу бездарность и наши великие грехи…

19 февраля было очень тревожным днем…

Савфет-паша, после нашего движения от Адрианополя в Сан-Стефано ставший было мягким как воск, опять стал отказываться от предоставления независимости Сербии и Черногории.

На другой день в виде демонстрации тридцать тысяч из наших войск были выстроены перед Константинополем. Сделаны маневры другими войсками, один из которых – примерное движение на турецкую столицу…

***
Между Сан-Стефано и Константинополем есть громадный луг, Ай-Майнос, на котором с большим удобством может раскинуться войск, пожалуй, и до трехсот тысяч человек. К востоку, у пологих берегов, с шумом разбиваются голубые волны Мраморного моря; белый маяк гордо высится в массе пены, взбивающейся вокруг него. Дальше в голубом просторе сияют красивые хребты Принцевых островов; далеко-далеко, за островом Мармара, чуть-чуть мерещится своими снеговыми вершинами азиатский берег.

Прямо перед нами очаровательное марево Константинополя с его бесчисленными мечетями и дворцами. Ближе, у самого края города, – военный лагерь, где стоит теперь Мухтар-паша со своим отрядом. Налево – полотно железной дороги, позади – высо