Тодор Г. Влайков

Здравствуй, братушка!

Приближалось Рождество. Однажды утром смотрим, турецкий аскер (турецкий вооруженный отряд регулярной армии – Прим. пер.), что квартировал на хаджи Павловом постоялом дворе, грузит свои вещи на телегу. Телега трогается. Следом за ней отправляются и солдаты с ружьями и кожаными сумами за плечами. Походным строем – по четверо в четыре колонны, они быстрым шагом направляются вниз. Только широко раскрытая дверь покинутого дома глядит им вслед…

– А аскер в Бакаджике (название местности – Прим. пер.)? – И я быстро забираюсь на наш сеновал на верхнем краю деревни. Выглядываю в щель в досках. Белых зонтов уже не видно. Там тоже что-то происходит. Наверное, и этот отряд поднимается…

К вечеру становится ясно, что даже те из турок в нашем краю, что оставались стеречь свое хозяйство, тоже уехали. Мы, местные, одни в деревне. И ждем русских. Ох, как ждем! Ну скорее бы прошла ночь!..

Домашние сильно взволнованы. Нам не терпится. Ужинаем пораньше на скорую руку и ложимся спать, чтобы побыстрее скоротать ночь.

Забываюсь глубоким сном и вдруг слышу, толкает меня кто-то. Вздрагиваю. Это старший брат. «Поднимайся, поднимайся! – шепчет он испуганно. – Поднимайся, творится что-то страшное». Я резко вскакиваю. Со стороны дома дяди Ифтима доносятся рвущие душу крики и сильный стук. Все оцепенели от ужаса. Я тоже начинаю дрожать. «Что там?» – «Молчи, молчи!» – шепчет мама. – «Видать, это турки – ломятся к дяде Ифтиму», – шепотом говорит брат. – «Турки? Да ведь они сбежали?» – «Да замолчите же, а то и сюда нагрянут!» – так же шепотом рявкает батя. Мы притаились. А стук и вопли со стороны дяди Ифтимова дома продолжаются…

Через некоторое время стук прекращается. Смолкают и крики. А вдруг очередь за нами? Замираем. И ждем с обмершими от страха сердцами… Никого... Только где-то вдалеке слышится собачий лай. Вскоре и он затихает. И все живое затаилось. «Слава Богу, вот и эта напасть прошла мимо!» – и мама благоговейно крестится. Все крестимся. Однако долго еще не можем прийти в себя. Сидим испуганные и все еще настороже...

* * *

Засыпаю я почти на рассвете. Встаю довольно поздно . Мама уже сбегала к дяде Ифтиму узнать, что за стук и крики были у него ночью… Да, правда, то турки были. Искали у них дядю Савву. Ходили прежде к дяде Савве, стучали, ломились в двери – никто не открывает. Взломали дверь и зашли в дом. Однако никого не нашли. Дедушка Мито, который оставался за сторожа, как понял, что сейчас снесут дверь, метнулся через окно – и в сад бабушки Тодарицы, да и затаился там в темном углу. Турки шарили-шарили по дому, в сундуках рылись – деньги, видать, искали. Не нашли, однако. Приходят тогда к дяде Ифтиму и начинают стучаться в ворота. Требуют, чтобы вышел дядя Савва. «Нет его здесь», – говорит дядя Ифтим. – «Нет, он у вас!» – и продолжают ломиться. Дети визжат, плачут. А они всё ломятся в дверь, да все разом.. Но крепкие запоры у дяди Ифтима. Не выломать. Наконец турки уходят…

Уже потом узнаем, что такие налеты были в эту ночь на многие зажиточные дома. Это местные турки специально вернулись, чтобы ограбить состоятельных сельчан. Только нашлась, видать, какая-то добрая душа и среди них и шепнула деревенским об этом замысле разбойников. Вот и ушли все богатые ночевать к беднякам. Дядя Савва со своими домочадцами спрятался у дяди Андрея, что живет нынче в цыганской махалле (тур. – часть деревни — Прим. пер.). Кое-где злобные турки застали дома не успевших спрятаться хозяев, и били их и истязали, пока не сознаются те, куда деньги спрятали. Так был избит в верхней махалле дедушка Минко Кусичорба. Вволю поиздевались они в нижней махалле и над дядей Койчо, маминым братом, который долго еще после этого сильно болел.

* * *

Утром все затаилось. Я выхожу на дорогу. Ни одной живой души… Возвращаюсь домой. Батя сидит у очага и беспокойно курит трубку. Мама хлопочет по дому, однако видно, что и у нее работа не ладится. Брат в горнице нетерпеливо расхаживает из угла в угол. Нетерпение охватывает и меня. Мне не сидится на месте. Опять выхожу на дорогу. Вижу, с верхнего края села идет Амза, старый такой турок. Слегка ссутуленный, он опирается на свой батожок и тихими шагами спускается вниз. Возвращаюсь домой поведать об этом матери. «Ведь он, горемычный, один-одинешенек на свете, – жалеет она его, – вот и остался в деревне».

Вдруг раздается цокот копыт по каменным плитам дороги. Я быстро бегу к воротам. Амза, чем-то взволнованный, возвращается с нижнего края деревни. Вышла на дорогу и молодуха Димитрица. Она тоже встревожена. «Кто то был, что промчался на конях, Амза-ага?» – спрашивает она у турка, остановившегося перевести дух. «Да вот, они, невестушка…» «Кто, они-то?» «Да московцы же (так в то время болгары называли русских – Прим. пер.), они и проскакали». – «Московцы?» – изумляется та. «Московцы!» – вскрикиваю и я. У меня мурашки бегут по спине. – «Московцы, да! Знаю я их. Видел в Силистренской битве. Они же, они!» И все так же, взволнованно, зажав в дрожащей руке батожок, продолжает он свой путь.

Другие женщины махаллы тоже выходят на улицу. Высыпают из домов и дети. «Московцы, московцы пришли!» – взволнованно тараторит молодуха Димитрица. – «Те, что проскакали, московцы были?» – «Ну да, московцы!» «Московцы, московцы!» – радуются люди.

Но вот издалека – снова цокот копыт. Снизу показываются всадники, несущиеся галопом. Народ – врассыпную. Я прячусь за ворота и выглядываю в щелку. Они так быстро промчались, что я не успеваю разглядеть их. Бегу к другим воротам, на верхнем краю нашего двора, посмотреть, куда это они. Смотрю, остановились у чешмы (болг. – каменное сооружение с трубой или краном для воды, отведенной из источника – Прим. пер.). Их двое – на головах у них высокие меховые шапки, ружья за плечами, по длинной пике в руке… Перед ним – Босой Доко, что живет на Верхней улице. Бегу туда.

«Турок есть, братушка?» – спрашивает один из всадников испуганного Босого Доко, который снял шапку и сжимает ее под мышкой, весь дрожа. – «Что сказал, не понял?» – и смотрит на них ошеломленный. – «Турки, турки, има турки?» – включается в разговор другой всадник. – «Турки? Есть… а-а, нет, нет, нету их…» – путается он. «Нету турок, нету», – это уже отвечает запыхавшийся Ненко Хаджипопов, который выбежал из дому. Подходят и другие сельчане. Выскакивают на улицу и дети. «Ты турок?» – спрашивает один из всадников, нагнувшись и сняв феску с головы моего друга Лукана Цекова, который стоит у его коня и разинув рот смотрит на всадника.

– «Кто, я? Не, не турок, – испуганно говорит Лукан. – Болгарин я, христианин…» И неизвестно, как ему приходит в голову перекреститься. «Ты – болгар? Долой феска!» И всадник рвет его феску и бросает ее на землю. И тут же все мы, стоящие рядышком ребятишки, срываем со своих голов фески и бросаем их на землю. «Вот так, вот так, братушки!» – одобрительно улыбаются московцы. Потом пришпоривают коней и вихрем уносятся вверх по дороге.

Я бегу домой и еще от ворот кричу: «Мама, мама, московцы приехали, московцы!» Мама выходит в сени, делая вид, что удивлена: «Разве приехали?» – «Конечно, приехали! На больших конях, в высоких шапках, пики длинные в руках… Ты бы только видела их…» – «Да видели мы их», – весело улыбается братец, который остановился у перил крыльца. – «Вы их видели?.. Где, где видели?» – «Да из окна…» Это слегка охлаждает мой пыл. Но тут же я спохватываюсь: «А я и разговор их слышал». – «Слышал, правда?» – «Слышал. И даже понял, что они говорят». – «Неужто понял?» – удивляется мама. – «Чего там, конечно, понял, они ведь славяне, как и мы», – поясняет брат, спускаясь по ступенькам и быстрыми шагами направляясь к нижним воротам. Я бегу за ним. Выходим на дорогу. Там уже собрались много людей из нашей махаллы – мужчины, женщины, дети. Все веселые, счастливые, и все разговоры только о русских, о московцах. «Я их видел собственными глазами!» – хвастаюсь я с гордостью. – «Где, где видел?» – «Там, наверху, у чешмы». – «И я видел их там…», «И я…», «И я тоже…» – выкрикивают один за другим мальчишки. И мы взахлеб начинаем рассказывать, как они выглядят.

Кто-то прибегает снизу. «На рынке русские, много, много русских! Все на конях». – «Пошли же, посмотрим на них». – «Пойдем, пойдем!» И ребятня пускается бежать вниз…

Смотрим, учитель Симон выходит из ворот дома. Он маленько удивлен. «Русские, учитель Симон, русские приехали!» – «Русские?» Глаза у него заблестели. И он быстрым шагом направляется вниз. «Сними феску, учитель, – говорю я, – а то тех, у кого фески на головах, русские называют турками». – «Правда?» – улыбается он, снимает феску и прячет ее в карман. Мы снова пускаемся наперегонки и обгоняем его. Повсюду у ворот – люди. Все радостные такие.

Прибегаем на рынок. И правда, там полно русских, все они на конях, кони – крупные... А высокие солдатские пики похожи издалека на густой лес…

Женщины из махаллы вышли из домов и с сияющими лицами протягивают русским хлеб и всякую снедь. Корчма Лило уже открыта и оттуда выносят поллитровые бутылки и большие стаканы с вином. А русские отовсюду: «Спасибо, братушка! Здравствуй, братушка!» – и с улыбкой и благодарностью принимают дары. И уже слышно, что и наши обращаются к ним так же: «Пожалуйста, братушка! Бери и вот это, братушка!» И те тоже все повторяют: «Здравствуй, братушка… Здравствуй, братушка!..»

В стороне один из русских, у которого и одежда получше, и на плечах блестящие какие-то полоски, их главный, предводитель верно, что-то говорит двоим сельчанам. Я подхожу ближе. Наши пытаются отвечать, но он не понимает. Подходит, запыхавшись, учитель Симон. Он – с непокрытой головой. «Давай, учитель, разберись, а то понять-то мы понимаем, а разговора не получается». Учитель Симон включается в разговор. Русский с блестящими полосками на плечах спрашивает что-то и у него. Учитель Симон пытается ответить ему на искаженном болгарском языке. Русский непонимающе качает головой. И учитель Симон, смотри-ка, вдруг переходит на церковнославянский. «Так, так!» – говорит русский с удовлетворением. И вот они уже вовсю беседуют. Русский поднимает руку к шапке – отдает честь и благодарит учителя. Потом поворачивается к солдатам и что-то им приказывает. Те быстро строятся и затихают. Он пришпоривает коня, и вот они уже мчатся вниз и поворачивают по дороге к Лажене. Мы долго, пока они совсем не скрываются из виду, с восторгом смотрим им вслед.

«Это казаки!» – говорит кто-то многозначительно. – «Казаки?» – «Казаки. Ведь они идут впереди всех». – «А кони-то какие рослые!» – «Их катанами называют (венг. «катани» – название породы лошадей – Прим. пер.)». – «А пики-то какие длинные …» Все дивятся. И радуются от всей души.

Перед хаджи Петровым постоялым двором собрались те казаки, что разбрелись вначале по деревне. Их отряд поменьше. Они спешиваются и заходят вовнутрь. Видно, эти останутся в деревне.

«Слышь, – кричит кто-то, только что вышедший с постоялого двора, – там внутри турецкие солдаты!» – «Турецкие солдаты?» Все ошеломлены. Мы, мальчишки, тоже бежим туда. И правда – турецкие солдаты. Лежат на земле. Исхудавшие, с измученными лицами. Больные, наверное. Смотрят робко, беспомощно, жалостно так, будто смерти ждут… Входят несколько казаков: «Турки?» – «Турки, братушки, турки. Но они больны, – объясняем мы им. – Больны!» Казаки смотрят на них с жалостью, поднимают и выносят их на руках в соседнюю комнату, где и оставляют.

Выходим. У постоялого двора и на рынке яблоку негде упасть. Люди просто светятся от радости. Кое-где видны казаки. Вокруг каждого из них – мужчины, женщины, дети. Что-то суют им, что-то говорят. Те пытаются понять. И отвечают на своем языке. И после каждого слова и казаки, и наши все повторяют: «Братушка… братушка…» Я останавливаюсь то здесь, то там, вглядываюсь в мужественные лица казаков, вслушиваюсь в их не совсем понятные, но идущие из самого сердца слова. Не могу устоять на месте. Чуть позже быстро иду домой, чтобы похвастаться тем, что видел. А по дороге люди, люди – как на Пасху! И все веселые – будто опьянели от радости…

А на следующий день утром застучали в селе в клепала – и в деревянное, и в железное. Бьют торжественно, как на большой праздник. «Может, служба будет в церкви из-за приезда русских?» – «Нет, то созывают народ встретить русское войско. Вчера ведь только передовые отряды казаков пришли. Само-то войско, оно сегодня прибудет».

Дома – сборы. Мне невтерпеж, и я бегу с товарищами из махаллы к рынку. У хаджи Петрового постоялого двора и вокруг темным-темно от народа – вышла вся деревня. Во главе – священники, облаченные в парчовые одежды, перед ними дети несут подсвечники и херувимчиков, а парни – церковные хоругви. следом и вокруг – мужчины, женщины, девушки, дети – без конца и края! У девушек в руках – букетики самшита, дикой герани и сухих цветов.

Священники направляются по дороге к городу. За ними идет весь народ. Я проталкиваюсь поближе к священникам. Проходим околицу. Идем дальше.

Наконец священники останавливаются. Весь народ подтягивается поближе.

Дорога из города пока пуста. Неожиданно откуда-то издалека доносится необычный шум, какой-то равномерный топот. И вскоре на дальнем повороте показывается движущаяся масса. «Войско, войско! Русское войско»…

Вот оно, приближается. Уже видны густые ряды солдат – все с ружьями за плечами. Уже ясно слышен мерный топот их шагов по мерзлой дороге. А дальше, насколько хватает глаз, только и видны ружья, ружья… То поднимаются, то опускаются. Во главе войска идет стройный пожилой мужчина без ружья, с длинной саблей на боку и с блестящими полосками на плечах – их самый главный, предводитель. Он спокоен и серьезен. За ним – еще несколько мужчин с такими же блестящими полосками на плечах. Главный подходит к священникам, вышедшим на середину дороги, и останавливается. Останавливается и войско.

Батюшка Кирилл, стоящий во главе клира, поднимает крест, который держит в руке, и взволнованно произносит:

«Благословен грядый во имя Господне!» Потом дрожащим голосом: «Добро пожаловать, спасители наши…»

Важный мужчина снимает шапку, крестится и целует поднятый крест и руку батюшки. Произносит какую-то фразу… Потом поворачивается к войску и что-то кричит. И сразу гремит оглушительное: «Ура-а-а!..», подхваченное всем войском. Люди, сперва оглушенные этим громовым возгласом, который слышат впервые, незаметно втягиваются и подхватывают его. И вот уже вся околица гремит от вдохновенного и непрерывного: «Ура-а-а!..»

Всеобщее ликование – и вперед выходит одна из девушек. Она протягивает букет цветов предводителю войска. Он с улыбкой благодарит, вскидывая руку к головному убору. Потом поворачивается, опять отдает команду солдатам и трогается с места. Народ расступается и пропускает воинов. А девушки осыпают их цветами. Торжество, невиданное доселе по своему величию и воодушевлению!..

Прихожу домой. Мама, которая тоже была на торжественной встрече, не может надивиться. Она вся просто светится от невысказанного счастья. И плачет от радости и умиления. Батя и брат тоже сияют от переполняющих их души восторженных чувств.

Дополнительные материалы и ссылки

На главную страницу | Содержание

© 2004. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject Свои отзывы можете оставить здесь.