А. Охлябинина

Дедушка и внучка

---

 

 

В избе Василия с раннего утра поднялась невообразимая суматоха. Марья — жена Василия, две девочки, одна дочь, а другая племянница — сиротка, с ног сбились.

Встала Марья, чуть зорька занялась, подоила коров, затопила печь. Еще солнце не взошло, а у нее уже кипят котлы с водой, клубится пар, и она, не переставая, моет стены, скоблит полки, полы.

— Ступайте, девчонки, за огород, там у плетня еще лежит снег, наберите его в ведра и принесите, — сказала Марья.

— Зачем тебе снег-то, мама?

— Протрем им стены. Он теперь зернистый, да едкий стал, крепче щелока!..

Вот чего еще мама выдумала... — сказала дочь.

Девочки не выспались и порядком устали, им хотелось поесть, отдохнуть, но Марья так увлеклась уборкой, что ни разу не подумала о них.

— У-у-у» лентяйки, говорю: бегите скорее!.. Протрем весенним-то снежком, как желточек будет наша горница к празднику Христову.

Девочки, гремя ведрами, вышли из избы. Солнце так ярко светило, что глазам было больно. По середине улицы, журча, бежал мутный ручей, а около него весело бродили гуси и утки. Теленок, расставив свои неокрепшие ножки, дремал, пригревшись на солнышке. Стайка воробьев с громким чириканьем перелетала с забора на дорогу, с дороги на соломенную крышу избы.

По всему селу женщины были заняты уборкой изб, все спешили в первые дни страстной недели отмыть, убрать свое жилище и приготовиться к встрече Светлого Праздника Пасхи Христовой.

На улице было шумно. Но шум этот был особенный, в нем сливались и пение только что прилетевших птиц, и журчанье весенних вод, и шелест ветерка. Это был шум пришедшей весны.

По полному ведру снега притащили девочки Марье. Действительно, протертые им стены стали еще чище.

Семья Василия была небольшая: кроме жены, дочери Анюты, маленького сынка, который еще не ходит, и племянницы — сиротки Даши, жил отец — дедушка Ефим.

Мать Даши давно умерла, девочка не помнила ее, а отца осенью взяли на войну.

Дедушка Ефим очень любил и жалел Дашу, и Даша платила ему самой горячей привязанностью, она всегда была около дедушки.

 

Наступила страстная неделя. Дед и Василий говели, а Марья с девочками уже причащались Святых Тайн на четвертой неделе Великого поста.

Дедушка Ефим был очень стар, ему шел семьдесят четвертый год, но он всегда был бодр. Лысый, худой, высокий, с длинной белой бородой, он напоминал святых старцев, которых художники рисуют на стенах церквей. Никогда не видели дедушку без дела, он всегда был чем-нибудь занят. Всю длинную зиму он чинил рамочные ульи, делал новые, на всю семью плел лапти для летних работ, а вечером, когда зажигали огонь, дедушка надевал очки и читал свои книги. Дедушкиных книг немного — Евангелие и о пчелах, других он не читал.

Все село знало деда Ефима, все его любили, уважали и ходили к нему за разными советами.

Летом дедушка жил на пчельнике и сам ухаживал за пчелами. Там у него был выстроен маленький домик, в котором только одна комната, а рядом с домиком — землянка, где зимуют пчелы.

Пчельник находился недалеко от села, за речкой, на горе, на краю большого леса. Недалеко от пчельника, на поляне, жил лесник, приятель деда. Когда Даша и Анюта гостили у дедушки, они ходили с дочками лесника за ягодами и за грибами.

Когда вернулись из церкви дедушка Ефим с Василием, изба была вымыта, блестели чистые окна, а на столе, выпуская струйки пара, уютно кипел большой только что вычищенный медный самовар.

— Вот золотые руки. Когда только ты, Марья, успела все это сделать? — похвалил дедушка невестку.

— Девчонки много помогли... — скромно ответила Марья, разливая по стаканам чай.

— Люблю, когда не откладывают на последние дни возню... Службы великие будут, в церковь без помехи пойдешь... — добавил дедушка.

Марья всегда конфузилась, когда ее хвалил свекор. Все сели пить чай.

— Теплый денек Бог дал... — сказал Василий, — сильно снег погнало сегодня!

— Как бы река не тронулась к празднику, — заметил дедушка, ставя на стол блюдце и наливая в него чай из стакана.

— Тронется, непременно тронется... Ты гляди, гора-то облысела за один день, а до праздника еще пять дней.

Дед Ефим и Василий взглянули в окно. В полдень солнце еще ярче разгорелось и слепило своим блеском. Ручей по середине улицы превратился в бурный поток и, пенясь, мчался под горку, а на горе за рекой синел темный лес. Кое-где в лощинках еще белел снег. Дед Ефим задумался немного, а потом, повернувшись к сыну, сказал:

— В четверг, после причастия ты меня свези на пчельник.

— Что это, батюшка, от праздника из дома ты уедешь? — запротестовала Марья.

— Нужно пчел выставлять...

— Успеют! — Марья всем налила по второму стакану.

— Они теперь голодные, надо подкормить их, — дедушка взял из рук Марьи стакан.

— Встретишь с нами праздник и поезжай с Богом, — не унималась Марья.

— Тогда река не пустит, — сказал Василий.

— Да-а, потом жди ее, когда она в берега войдет, да когда мост сделают, а пчелка Божья томится, голодает. Нет, если Бог велит, непременно нужно переправиться, пока лед не сломало. Ты, Марьюшка, мне пасхального-то всего приготовь. Дашутку возьму... Поедешь?

У Даши от радости загорелись глазенки.

— Поеду, дедушка, — живо ответила она.

— И меня возьми!.. — попросилась Анюта.

— Ты с матерью оставайся, помогай ей, а Дашутка мне будет помогать... Мне с ней не скучно будет... Яичек нам покрась... — опять обратился дед к Марье, — все, как полагается собери нам, чтобы и в лесу у нас было так, как будет здесь у вас.

— Дашутку-то брать ли тебе? Скучать будет... — сказал Василий.

— Нет, не буду! — почти крикнула Даша. — Я с дедушкой все лето буду жить...

Даша очень испугалась, что Василий отговорит деда брать ее на пчельник, она любила лес, любила дедушку и никогда не скучала с ним.

— Толку-то от нее мало будет, одна забота, — не унимался Василий.

— Как мало? Да она у меня там за хозяйку будет: и горенку подметет, и водицы скипятит... Все сделает. Опять же и не один я буду, в лесу слово людское дорого услышать!..

— И рубашки стирать я умею, — добавила Даша.

— Вон видишь, умница какая!.. Пусть едет, если охота есть.

До четверга время быстро пролетело. Даша давно уже связала в узелок свое белье и платье.

В четверг, как пришли дед Ефим и Василий от причастия, пообедали, так сразу стали собираться в путь.

С завистью и грустью провожала Анюта Дашу, ей очень хотелось ехать с ними на пчельник и встречать праздник не в обычной обстановке, а в лесу, но мать не отпустила ее, сказала, что некому будет ребенка понянчить.

На дворе было так тепло, что Даша не хотела брать с собой шубу, но дедушка сказал:

— Шубу непременно бери, тронется река — холодно будет. Никак нельзя без шубы в лесу.

Даша сбегала в избу за шубой и, садясь в сани, накинула ее на плечи.

У Анюты даже слезки повисли на ресницах, когда заскрипели, отворяясь, ворота, и сани, шурша, выползли на улицу.

Солнечный день одинаково радовал и деда, и Дашу, и Василия, который правил санями, теплый южный ветерок ласкал их лица.

Лед на речке уже почернел, по краям набежала вода, но по льду еще ехали крестьяне с дровами, и Василий поехал за ними.

Несмотря на плохую дорогу, через час они были на пчельнике.

В лесу оказалось холоднее, чем в селе, по оврагам еще лежал снег, и ветер дул сильнее. Даша одела шубу.

По опушке и вокруг дедовой избы кое-где зеленела только что выскочившая травка, и в ней золотились мелкие желтенькие цветочки гусиного лука.

Пока дед с Василием разгружали сани, открывали забитые на зиму дверь и окно избушки, Даша все осмотрела. Она успела побывать и на обрыве у реки, посмотрела на свое село. С горы оно было видно, как на ладони. Резкими прямыми линиями казались улицы, а за ними церковь, школа, батюшкин дом. Даша подошла к скамейке, которую дедушка устроил в прошлом году, и, столкнув с нее рукавом снеговую подушку, села. Ей хотелось увидеть свою избу. "Может быть, Анюта стоит у ворот..." — подумала она.

Ни избы, ни Анюты Даша, конечно, рассмотреть не могла, село отстояло на три километра по прямой линии, если лететь птицей через реку и овраги. Видно же так ясно было его потому, что воздух очень чистый, не запыленный, прозрачный.

— Дашутка-а!.. — донесся голос дяди Василия.

— Ау-у!.. — ответила Даша, вскочив со скамейки, и побежала к избушке.

— Где ты там запропастилась?

— Бегу-у!.. — звенел в ответ голосок Даши. Ситцевый платок сбился с ее головы и сполз на плечи, русые кудри рассыпались, и ветер трепал их. По дороге Даша увидела лиловый колокольчик, сорвала его и вихрем помчалась дальше.
Василий уже собрался уезжать, он очень торопился, потому что боялся, как бы не испортилась переправа через реку, тогда пришлось бы ехать далеко, в объезд.

Дедушка с Дашуткой проводили дядю Василия до самого спуска на реку, простились и долго, стоя на бугорке, смотрели, как он, осторожно объезжая полыньи (выступившую из-подо льда воду), добрался до противоположного берега и, подхлестнув коня, выбрался с санями на довольно крутой подъем.

— Слава Богу, благополучно добрался, — сказал дедушка и надел шапку. — Теперь пойдем домой, доченька, надо и нам к празднику порядок навести. Я пчелок открою да почищу, а ты горенку прибери, печку затопи... За хозяйку будь, не оплошай!.. Чтобы и у нас к празднику чисто да прибрано было... — говорил дед, шагая рядом с внучкой.

Когда подошли к избе, Даша заглянула в настежь открытую дверь. Радостные лучи солнца большим снопом врывались в горенку и играли на грязном полу, на запыленных стенах, на узлах и корзинках, которые кучкой сложил Василий около низенькой чугунной печки. Скамьи, стол, окно — все было покрыто толстым слоем пыли, накопившейся за зиму. Заботливый Василий даже дров коротеньких успел нарубить... Даша сейчас же затопила печь и стала греть воду. Закипела на пчельнике работа.

День клонился к вечеру. Солнце близилось к закату и скоро собиралось спрятаться за лесом. От избушки, от одиноко растущих около нее деревьев упали косые длинные тени. Ветерок стал прохладнее, а дед и Даша не замечали этого и работали, работали...

Даша успела обмести все стены, потолок, сняла паутину, промыла окно и, вытащив из избы стол и скамьи, чисто вымыла их. Все время топившаяся печь хорошо согрела комнату.

Первую ночь дедушка с Дашей поужинали печеной картошкой с хлебом и солью и спать устроились на скамьях. После работы ужин показался особенно вкусным.

Даша сейчас же легла, а дедушка зажег перед образом восковую свечу, которую взял в руки и, стоя, читал вслух Евангелие.

Уставшая Даша сначала внимательно слушала дедушку, потом его голос стал куда-то удаляться; слова расплывались, будто ветер разрывал их и уносил в пространство. Огоньки свечей, дедушка, все растаяло в тумане, запели птички... Комната очутилась на лодке и, качаясь, плыла по реке...

— Потонем, дедушка!.. — не своим голосом крикнула Даша и, судорожно вздрогнув, проснулась.

— Что ты, дитятко, Господь с тобой, пригрезилось тебе что, — говорил дедушка, поправляя сползавшую подушку. — Перекрестись да ляг на бочок... Вот так!..

Даша быстро заснула, а дед Ефим еще долго стоял на молитве.

В субботу к вечеру горенка преобразилась: на окне висела новая ситцевая занавеска (ее дала тетя Марья, когда Даша связывала свой узелок), под образом лежало чистое полотенце с кружевом, которое связала Даша, когда ходила в школу, на столе была разостлана белая скатерть.

За предыдущие два дня Даша, как тетя Марья, подоткнув свою юбчонку, все перемыла, выскоблила пол, даже снегу из леса принесла и им протерла стены.

Дедушка тоже работал, не покладая рук: он отворил, проветрил землянку, где зимовали пчелы, развел полное ведро сладкого сахарного сиропа, установил ульи и около каждого поставил по полной тарелке с сиропом. В открытые летки (отверстия для выхода пчел) сейчас же полезли наголодавшиеся за зиму пчелки и стали с жадностью пить сироп, а дедушка с любовью смотрел на них.

После полудня дедушка зачем-то пошел на обрыв к реке. Не прошло и получаса, как Даша услышала оттуда его крик:

— Дашутка-а!..

— Ау, дедушка-а!.. — отозвалась Даша, отрываясь от работы: она подметала мусор вокруг избы.

— Беги скорей сюда-а!.. — кричал дедушка.

Даша бросила веник и вихрем помчалась к дедушке. Через минуту она была уже около него и села на скамейку рядом с дедушкой.

— Река тронулась... — сказал дед.

— Где же вода?.. Там лед!..

— А вон гляди, какие трещины-то...

— Где, дедушка?..

— Поперек реки, смотри...

Огромные трещины, точно тетрадку, разлиновали реку. Они быстро увеличивались, между ними все больше выступала вода. Скоро трещины стали такими широкими, что через них не перешагнешь. Немного позже льдины начали перевертываться, кружиться. Отрывались все новые и новые куски льда... Вот поплыла и зимняя дорога через реку.

— Смотри-смотри, дедушка, дорога-то поплыла... Как ее несет!

— Нет, ты вон туда посмотри, — сказал дедушка, указывая в правую сторону. — Вон чего делается!..

Даша повернула голову и захлопала в ладоши от удовольствия.

Огромные льдины, как какие-то чудовища, стеной поднимались из воды и наползали одна на другую... Точно враги грудью сошлись на смертную борьбу... Выше, выше поднимались они над водой и вдруг со звоном, с треском разбивались и падали.

— Как страшно, дедушка... — шепнула Даша.

— Чего страшно-то? На берегу сидим, Бог с ним, пусть ломается!.. На то и весна. Вот если скотинку застанет на реке такое время, ну прощай, утонет, никак не спасешь!..

Дедушка с внучкой так залюбовались ледоходом, что не заметили, как солнышко уползло за лес, как надвинулись серые сумерки и с реки потянул холодный ветерок. В селе ударили в колокол. Дедушка перекрестился и сказал:

— Пойдем, Дашутка, домой, холодно стало.

По дороге Дашу страшно занимала мысль, похвалит ли ее дедушка за уборку горницы, как похвалил тетеньку Марью.
Дедушка не сразу пошел домой, он опять обошел все ульи, к каждому припал ухом и послушал, подлил сиропу в тарелки и только потом направился к избе. Даша ходила за ним.

— Дедушка, ты чего это слушаешь в улье? — спросила она.

— А вот послушал, сыты ли пчелки мои... Если они сыты, то сидят спокойно, а если голодны, то возятся, да шуршат...
В избе стало гораздо уютнее, даже в воздухе больше не чувствовалось ни затхлости, ни пыли. Запахло чистотой, весной. Сразу горенка приняла жилой вид. Зажгли огонь.

— Как хорошо-то у нас! — вырвалось у дедушки восклицание, обрадовавшее Дашу. — Вот умница, доченька, всегда будь такой заботливой хозяйкой!..

Дедушка долго гладил по головке Дашу своей мозолистой рукой.

— Где-то твой отец теперь?.. Как он там, бедный, праздничек-то встретит?.. — вслух думал дедушка и у обоих навернулись непрошеные слезы.

— Давай подарки разбирать, доченька, — стряхивая с себя тяжелые думы, сказал старик и вытащил из-под скамейки короб.

На самом верху лежал сверточек с восковыми свечами. Одна из них была красная, перевитая золотым ободочком.

— Это вот тебе, доченька! Мы с тобой сегодня спать не будем, Христову ночь грешно спать. Как начнется заутреня, и мы зажжем свечки да помолимся.

Даше так понравилась красная свеча, что жаль было ее зажигать.

— Дедушка, я ее спрячу... — сказала она.

— Зачем?

— Она красивая, жаль...

— Что жалеть? Вот и встречай Христа с ней.

В дедушкином коробе чего-чего не было! Достали из него сдобный кулич, творожную пасху, крашеные яички, копченую свинину.

По горнице разнеслись вкусные запахи и дразнили Дашу. Ей хотелось хоть немножко отщипнуть и попробовать кулича, но дедушка сам все развернул, поставил на полку и прикрыл чистым полотенцем.

— Дедушка, мне есть хочется!

— Вот, греховодница, да кто же теперь ест?.. Потерпи немного, скоро разговляться будем.

Дедушка взглянул на часы и сказал:

— Собирайся, доченька, платьице чистое надень, скоро мы пойдем.

— Куда, дедушка?..

— К скамейке: оттуда нам крестный ход будет видно и звон услышим...

Дедушка и внучка собрались по-праздничному, одели все чистое, зажгли фонарь, взяли восковые свечи и пошли на обрыв к скамейке.

Ночь была темная. Какая-то особенная, торжественная тишина окутала мир. Ярко блестели крупные звезды и казалось, что Ангелы бесшумно летают над вселенной, ожидая воскресшего Христа.

Дедушка Ефим и Даша, охваченные каким-то трепетным ожиданием, сели на скамейку и стали всматриваться в мигающие огоньки родного села.

— Смотри, смотри, Дашутка, свечки зажигаются в ограде!..

— А из пушки будут палить?..

— Не знаю... В прошлом году стреляли.

— Бочки смоляные зажгли, гляди-ка, дедушка!..

Красное пламя вспыхнуло в разных местах площади, на которой стояла церковь, и осветило ее. Зарево красноватым пятном повисло над селом. Торжественный благовест нарушил тишину и пронесся волнами далеко по полям и лесам.

Дедушка встал, снял шапку, перекрестился и зажег свечи себе и Даше.

— Сейчас с крестным ходом пойдут... — сказал он. Действительно, не прошло и минуты, как кольцо из отдельных огоньков окружило церковь. Долетели обрывки пения...

Дедушка сначала молча размашисто крестился и низко кланялся, а потом запел старческим дребезжащим голосом: "Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех"... Выстрел из пушки прорезал тишину и, вздрагивая, понесся по лесу. Подал голос филин, ему ответил другой, застонала где-то близко на дереве сова... Ожил разбуженный лес. Даша вздрогнула и ближе прижалась к дедушке. Дедушка, высоко держа ярко горевшую свечу, не сводил глаз с села и, что было голоса, пел: "Христос воскресе из мертвых"...

Долго стояли и молились дедушка с внучкой. Отошла заутреня, благовестили к обедне.

— Дедушка, страшно здесь!.. — наконец шепнула Даша.

— Чего ты, глупенькая, боишься?..

— Кто-то стонет там... — не оглядываясь, указала она на лес.

— Вон чего испугалась! Это совы да филины, птицы такие... Чего их бояться? И они славят Господа! Присядь на скамеечку...

Даша села, а дедушка еще долго молился, глядя на освещенную церковь.

Заалел восток. Потянул предрассветный ветерок. Кончилась в селе обедня.

— Христос Воскресе!.. — сказал дедушка, поцеловав Дашу, и дал ей красное яичко.

© 2001—2005. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу pravb(@)bulpost(.)net (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject напишите SUBSCRIBE-RUS.