Вернуться в Отчий дом

(христианская трактовка известного стихотворения «Сокровенные стоны» – 80 лет со дня смерти поэта Димчо Дебелянова [1916-1996])

Есть скорбь, что таится в душе каждого человека. Она неизреченна, сокровенна, лична, и в то же время – всеобща. Многие пытались проникнуть в ее тайну. Тысячи страниц исписаны в поисках ее истоков, в искании целебного средства, способного ее утолить, усыпить, исторгнуть… а она как будто все там же – в самых недрах души – неискоренимая, влекущая к чему-то, куда-то… Неслучайно поэзия так часто обращается к размышлениям о скорби, улавливая в ней сущностную черту человеческого естества.
Едва ли кто иной из наших поэтов так изящно и глубоко выразил скрытые стоны души, как сделал это Димчо Дебелянов. О нем много написано – и трудно говорить о его таланте. Невозможно раскрыть до конца сокровеннейшие стоны его многострадальной души. И все-таки – с трепетом — обратимся к одному из самых выразительных и проникновенных его произведений – к «Сокровенным стонам»; поищем там ту всечеловеческую скорбь, пытаясь проникнуть через нее в тайную скорбь души по утраченному Небесному Отечеству.

        Вернуться в отчий дом,
        Когда смиренно вечер гаснет,
        И тихо ночь свои объятья растворяет,
        Чтоб приласкать всех скорбных и несчастных.
        Как бремя сбросишь черную усталость
        Что безутешные тебе оставили года —
        И трепет ног твоих пробудит средь двора
        Пред гостем долгожданным трепетную радость.
        Тебя старушка на пороге встретит.
        И слабое плечо облив слезами,
        Растаешь под ее улыбкой сладкой
        И будешь повторять лишь: мама, мама...
        Смиренно в комнату знакомую войдешь,
        Твое последнее пристанище и крепость,
        И в тишине слова тихонечко шепнешь,
        Свой взгляд усталый в старую икону вперив,
        Пришел я, чтобы встретить тихий свой закат,
        Поскольку мое солнце путь свой завершает...

О, стоны сокровенные печального скитальца,
Напрасно вспомнил он о родине и маме...

Раздавленная под бременем земных забот, душа жаждет покоя. Она отчаянно надеется услышать тот голос, который скажет ей: «Приди ко Мне, труждающаяся и обремененная, и Я утешу тебя» (ср. Мат. 11:28). Блаженный Августин нашел краткое и исчерпывающее выражение этой неутолимой земными водами жажды: «... Ты создал нас для Себя, и не спокойно сердце наше пока не обретет покой в Тебе», пишет он в своей «Исповеди» (1).
        Душе человеческой присуще стремление к счастью – неистлевшее вопреки греху — помутненное воспоминание о райском беззаботном блаженстве, неясным отражением которого служит наше детство. Возвращение в детство, в невинный мир целостных вещей, свободный от сложной разорванности мира взрослого человека – это общий мотив человеческого творчества. «Вернуться в Отчий дом...» – это та негласная, свойственная каждому, тоска души по своему Создателю. Душа стремится к духовному, родному ей по природе – к небу, к Богу;а плоть стремится к тленному, к праху, от которого и взята при сотворении. Битва между небом и прахом в человеке бесконечна, неизбежна, до самой его смерти...
        Раз счастье – смысл жизни человека, то и стремление к нему вполне законно. Однако, неправильное понимание того, в чем счастье, воплощение этого стремления в беззаконном направлении принесло человечеству сокрушительные беды. Святитель Игнатий Брянчанинов пишет: «В наших душах насаждено стремление к безмерным благам. Но мы пали, и ослепленное падением сердце ищет во времени и на земле то, что существует лишь в вечности и на небе». (2) Утратив истинное счастье, мы обманываемся жалкими сновидениями, пустыми мечтами. И в наши сердца вселяется неизменное чувство неудовлетворенности и скорби – верный знак, что наше счастье не там, где мы ищем его всю жизнь, что оно не сокрыто в какой-то земной дали, за какими-то заманчивыми горизонтами.
        Скорбь имеет для человека глубокий и возвышенный смысл. Не знающий сокровенной жизни своей души, человек претерпевает скорби из-за временного и тленного, напрасно стремясь найти на земле источник, в который сможет погрузить иссохшие от жажды вечности уста и напиться. Но, едва отпив от земных утех, он, однако, лихорадочно кидается к другим, ищет снова и снова, мучимый тою же необъяснимой жаждой:

        Все тут томленье духа лишь,
        Все тут скитанья по пути,
        Которому не видно края.
        И вечно взгляд твой устремлен
        Вперед, в день завтрашний,
        И там покой не обретая...
        (П. К. Яворов, 3)

        ...И тем же вопросом: Зачем? Зачем живу? Зачем все это на земле?
        Скорбь то утихает, притупленная лукавой повседневностью, которая скрывает от нас самое существенное в жизни человека, чтобы расхитить его драгоценные дни в погоне «за тенями облаков»*, за приобретениями и утратами ненужных и преходящих вещей («Ищут и не находят, а нашли, – забрасывают и вновь начинают поиск, чтобы, забросить и то что опять найдут...» (4), то пробуждается с отчаянной силой, кричит и истязает совесть своими непримиримыми вопросами, как мы это видим у Яворова.
        Мигель де Унамуно называет всечеловеческую скорбь жаждой бессмертия; в этом выражении видна ее исконная сущность, поскольку бессмертие есть не что иное, как Христос, в Котором мы имеем жизнь вечную, жизнь без греха, через который смерть вошла в этот мир (5). Итак, бессмертие – это то, к чему стремится все человечество, сознательно и несознательно. Поэтому в неудовлетворенной жажде бессмертия испанский философ видит источник трагического чувства у «людей и народов».** И в притупленном от греха человеческом сознании таится неугасаемая искорка этого чувства, потому что действительно «ничто тварное не может удовлетворить наш дух», — как пишет святитель Феофан Затворник в своих письмах, — «От Бога исшедши, (душа) Бога ищет, Его вкусить желает и в живом с Ним пребывая союзе и сочетании, в Нем успокоивается» (6). А без Бога душа будет вечно скорбеть. Но именно скорбь эта — дивное таинство, завещанное нам по великой Божией милости после изгнания из рая. Она — некий остаток утраченного древнего блаженства, мерцающее в мрачных дебрях греха воспоминание, переливающееся в жажду возвращения... Подобно «гласу вопиющего в пустыне» земных бесплодных вожделений, зов этой скорби превозмогает всякую пресыщенность бренным и влечет к потерянному нами из-за греха небу для Богообщения и святости. В этой тоске есть что-то прекрасное и премудрое, нечто сокрытое от нас самих, что заставляет желать ее ненасытно. Это — тоска по Богу, которая находит свое самое прекрасное, изящное и непосредственное выражение в божественной Псалтыри. «Лишь в Боге успокоится душа моя: в Нем мое спасение» (7).
        В отличие от небесного поэта, святого царя Давида, земной и нежный Дебелянов выразил эту скорбь очень загадочно и туманно. Не сразу заметишь в строках стихотворения ее печальные черты. Чтобы прочесть о непрестанном стремлении земного страдальца «вернуться в Отчий дом», когда вечер его земной жизни «смиренно гаснет», необходимо оторваться от наслоенных на этот широко известный текст пластов литературно-критических и творческих размышлений. Открыть свое сердце боли поэта. Приобщить эту боль к христианскому опыту души, открывшей в Боге конец мучению земного поиска упокоения. Оторваться от схематичности анализа и конструкций, структурного мышления, от предзаданности аспектуальной и проблематизирующей настроенности критика... В чем скорбь поэта? Что придает этот особенно «сиротский» лад Димчевым песням, так ясно выраженный особенно в последних из них?
        Поэт вероятно не осознавал источник этой скорби. Но кто познает душу в такой глубине? Ему, как и любому человеку, надо было вернуться куда-нибудь, после тяжкого «скитанья по пути, которому не видно края». Семья, родной кров, мама – широко используемые поэтические символы, которые в зависимости от общего настроения лирического произведения приобретают разнообразные смысловые нюансы. В данном случае в душе родилось нечто подобное той печали, которую человек непонятно почему испытывает, наблюдая вечерний заход солнца. Оно тает мало-помалу за темнеющими холмами на западе, предвозвещая наш конец. Конец дня, конец жизни, конец века. Каждый вечер мы принимаем это небесное послание-предупреждение. И в нас начинают звучать сокровенные стоны безотрадного земного скитальца: «Пришлец я на земле... вошел рождением и выйду смертью. Пресельник я на земле: переселен сюда из рая ... осознать, очиститься от грехов, стать вновь способным к жизни в раю... Странник я на земле: начинаю странствие от колыбели и заканчиваю его в гробу» (8) И каждый день возвещает нам конец еще одной малой жизни, со своим рождением — пробуждением, жизнью – дневной круговорот, и, наконец, – заходом – умирание. В закат как бы вплетено трепетное ожидание конца времен, последнего суда...
        Но у Дебелянова эта неразгаданнная, тайная скорбь, как бы не причастна вечным вопросам бытия, умалена, «смирена» до рамок бытового возвращения, до страданий от напрасного скитания по жизненному поприщу... Отсюда неосознанное стремление назад, в детство, проведенное под нежным материнским крылом. Здесь, как будто незримо, сокрыто адамово воспоминание о той иной, светлой и невинной безмятежности, той онтологически вкорененной в душу тоски по истинному Отечеству, от которого нас отделяют тысячелетия, и к которому, (о, если бы воистину так!) нас приближает каждый последующий удар сердца.
        Сокровенные стоны по Небесному Отечеству носит в себе каждая человеческая душа. Возвращение в отчий дом – как это напоминает Евангельскую притчу о блудном сыне, нашедшем свое «последнее пристанище и крепость» в Отеческих обьятиях Бога. Где-то глубоко, под развалинами нашего душевного дома, под спресованной тиной страстей, неизбежно кроются эти тайные стоны. Усталый взгляд не единого земного странника устремлялся к синеве, которая беззвучно зовет душу. А она, труждающаяся и обремененная, стремится жадно к истинному покою в Боге, и в ней не затихает страждущее стремление «вернуться...», завершить скорее время скитания, шатания, оставить темницу и полететь по «светлому пути прекрасной вечности»... (9)
        Как мы уже сказали, поэзия больше, чем другие человеческие искусства, несет в себе таинственную боль изгнанного Адама. Но в ней отсутствует развязка, в ней нет исхода из шатания и страдания. Ее душевная мелодичность очаровывает душу, но после оставляет ее сухой и безотрадной, как и любая земная удовлетворенность, как всякое человеческое искусство, призванное искусно извлекать нас из тоски по Жизни во имя жизни. Потому-то последний вопль Дебелянова звучит особенно болезненно-обреченно:

О, стоны сокровенные печального скитальца,
Напрасно вспомнил он о родине и маме...

К сожалению, немногие из скитальцев по поприщу поэзии достигли на нем тихого озарения блудного сына, упавшего в ноги Отца своего. Причина проста – человек сам хочет исцелить свою земную боль, сам открыть пути к родным берегам спасения. И в этой самости он изнуряет дни свои, забыв о своей истиной родине – о недрах Бога, от дыхания Которого рождена душа человека. Поэзия, искуство вообще, представляют собой, по словам проф. Лосского, «изобретение человеческого духа, культ некоей абстракции, в которой нет Того Присутствующего, к Которому должен быть обращен всякий культ», «огромная попытка восполнить отсутствие Бога» (10). Вопреки этому, искусство само носит в себе признание своего бессилия исцелить человеческую боль. Оно только указывает на нее, не умея сказать, как Христос: «Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» [Мат. 11:28]. И иногда, увы, очень редко, оно трезвеет от своего эстетического опьянения и искренно проливает свои сокровенные стоны к недоступной для его гордости небесной выси:

«Вернуться в Отчий Дом...»

Помолимся же Богу, чтобы смиренная душа этого многострадального болгарского поэта нашла свою тихую пристань в лоне Отца нашего Небесного!

П. Тодоров
София, 1996 г.

Заметки

        1 ) Святой Аврелий Августин, «Изповеди», София 1993, с. 9;
        2 ) Св. Игнатий Брянчанинов, «Аскетические опыты» М. 1993, т. I, с. 87; курсив автора статьи;
        3 ) П.К. Яворов, «Избраные стихотворения», С. 1955, с. 91;
        4 ) Епископ Феофан, «Что есть духовная жизнь и как на нее настроится» С-Пб. 1991, с. 33;
        5 ) Римл. 5:12,21; 6:23; I Кор. 15:56; Иаков 1:15;
        6 ) Епископ Феофан, цит. соч, с. 33;
        7 ) Псалом 61:1, по «Псалтырь», Син. изд., С. 1966, с. 85;
        8) Св. Игнатий Брянчанинов, Цит. соч., т. I, с. 91;
        9) Архим. Серафим, «Копнеж по вечността», цит. по сб. «Религиозно четиво», Син. изд. С. 1943, с. 110;
        10) Лосский, В. Н. «Догматическое богословие», М. 1991, с. 257
        *) «За тенями облаков» — название сборника стихов того же болгарского поэта, П. К. Яворова
        **) Мигель де Унамуно, «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»

Содержание