Бѣ бо уча ихъ яко власть имѣя (1).

Выше изложенное о старцѣ Амвросіи ясно показываетъ, что онъ за свою добродѣтельную жизнь надѣленъ былъ отъ Господа высокими духовными дарованіями. Самое слово его, растворенное солію благодати Божіей, имѣло особую силу и было могуче-дѣйственно. Не говоримъ уже о томъ, что всѣ съ вѣрою обращавшіеся къ Старцу, смиренно преклоняли предъ нимъ свои выи съ готовностію исполнять всякое его слово; много было и изъ нерасположенныхъ, по невѣденію, къ нему людей, при первомъ съ нимъ знакомствѣ, перемѣнявшихъ свой свирѣпый нравъ въ агнчую кротость (2).

До знакомства съ старцемъ Амвросіемъ нѣкоторые относились къ нему подозрительно. Инымъ даже казалось страннымъ, когда имъ совѣтовали поѣхать въ Оптину. „Что у насъ съ нимъ можетъ быть общаго? Навѣрное, какой-нибудь лицемѣръ, который ищетъ славы. Знакомая удочка, да только попадутъ на нее одни простецы". Такъ нѣкоторые разсуждали и не хотѣли ѣхать въ Оптину; а для успокоенія своей совѣсти старались не вѣрить тому, что разсказывали о Старцѣ. Кто же изъ таковыхъ по любопытству заѣзжалъ въ Оптину, начиналъ большею частію съ осужденія. Въ Оптиной принято между монахами ради смиренія становиться предъ Старцемъ на колѣна. По доброй волѣ поступали такъ и нѣкоторые миряне. Самъ же Старецъ незнакомыхъ, изъ высшаго круга, мирскихъ посѣтителей всегда приглашалъ садиться противъ него на стулъ, иногда даже упрашивалъ не стоять предъ нимъ на колѣнахъ. А сколько насчетъ этого бывало нехорошихъ рѣчей! „Съ какой стати мнѣ предъ всякимъ монахомъ на колѣни становиться! Вотъ гдѣ ихъ смиреніе". Точно кому-то было досадно, что люди идуть къ Старцу, и кто-то старался сеять смуту. И когда приходила минута перваго свиданія, нѣкоторые смотрѣли на него съ недовольнымъ сердцемъ и съ желаніемъ разоблачить стараго монаха. Но иногда это недовѣріе разомъ разсѣявалось и уступало мѣсто самому теплому чувству.

У Старца въ лѣтній день множество народу. Одна молодая женщина, которую уговорили посѣтить Батюшку, находится въ раздраженномъ состояніи, что ея заставляютъ ждать. Вдругъ дверь широко отворяется. Старецъ съ яснымъ лицомъ появляется на порогѣ и громко говоритъ: „Кто здѣсь нетерпѣливые, пойдите ко мнѣ". Приближается къ молодой женщинѣ и ведетъ ея къ себѣ. Послѣ бесѣды съ нимъ она становится частой гостьей Оптиной и посѣтительницей батюшки о. Амвросія.

Одна сестра изъ большой помѣщичьей семьи, часто бывавшая у Старца, долго умоляла свою любимую сестру съ очень живымъ и нетерпѣливымъ характеромъ поѣхать вмѣстѣ съ ней въ Оптину. Та, наконецъ, соглашается, чтобы доставить удовольствіе сестрѣ, но всю дорогу громко ворчитъ, а пришедши къ Старцу и сидя въ пріемной, чѣмъ-то возмущается: „Я не стану на колѣни, къ чему это униженіе?" Она быстро ходитъ по комнатѣ изъ угла въ уголъ. Отворяется дверь, такъ что ея совсѣмъ закрываетъ въ ея углу. Всѣ опускаются на колѣни. Старецъ подходитъ прямо къ двери, откидываетъ ея и весело спрашиваетъ: „Что это за великанъ тутъ стоитъ?" И затѣмъ шепотомъ говоритъ молодой дѣвушкѣ: „Это Вѣра пришла смотрѣть лицемѣра". Знакомство сдѣлано. Вѣра выходитъ замужъ, вдовѣетъ и возвращается подъ крылышко Батюшки въ Шамордино. Онъ часто напоминалъ ей, какъ Вѣра пришла къ лицемѣру и еще другую ея мысль въ первые дни ихъ знакомства, именно: бывши тогда молодою дѣвушкой, она зашла въ монастырскую лавку купить портретъ Старца. Ей сказали, что можно купить за 20 копѣекъ. „Боже мой, — подумала она, — какъ мало! Я бы и много рублей дала. Какой Батюшка дешевый!" Въ тотъ же день, на общемъ благословеніи, Старецъ, проходя мимо нея, ласково взглянулъ, погладилъ по головѣ и тихонько промолвилъ: „Такъ Батюшка дешевый, дешевый!"

Одна молодая дѣвушка съ хорошимъ образованіемъ случайно попала къ старцу Амвросію, была имъ поражена и умолила его принять ея въ Шамордино. Ея мать пріѣхала, по ея словамъ, вырвать изъ „этого ужаснаго монашескаго міра" свою дочь. Съ негодованіемъ и упреками вошла она къ Батюшкѣ. Старецъ предложилъ ей стулъ. Прошло нѣсколько минутъ разговора, и раздраженная мать невольно, не понимая сама, что съ нею дѣлается, встаетъ со стула и опускается около Старца на колѣни. Бесѣда длится. Въ скоромъ времени съ дочерью-монахинею соединяется и мать-монахиня.

Вотъ Старецъ ходитъ по скиту, опираясь на свою палку; много мужчинъ подходятъ къ нему. Нѣсколько сзади идетъ келейникъ. Одинъ іеромонахъ подводитъ къ Батюшкѣ двухъ молодыхъ людей. Они очень хорошо одѣты и имѣютъ очень воспитанный видъ. Но старшій совершенно равнодушенъ относительно вѣры въ Бога, а другой довольно вѣрующій. Одному до о. Амвросія дѣла нѣтъ, а другой почему-то очень осуждалъ его, когда о немъ разсказывали, а теперь очень недоволенъ, что нѣсколько дней подрядъ Старецъ не могъ ихъ принять. Онъ усиленно слѣдитъ за Старцемъ и старается отгадать, что это за человѣкъ. Іеромонахъ проситъ благословить ихъ. Батюшка скоро, не глядя, благословляетъ и идетъ дальше. Нѣсколько крестьянъ изъ дальней губерніи поджидаютъ его. „Мы къ тебѣ съ поклономъ, — говорятъ они. — Прослышали, что у тебя ножки болятъ, воть тебѣ мягкіе сапожки сдѣлали, носи ихъ на здоровье". Старецъ беретъ ихъ сапоги и говоритъ съ каждымъ. А второй изъ молодыхъ людей все это видитъ. И вдругъ ему представилась трудовая жизнь Старца и всѣ чужія бремена, которыя онъ подъемлетъ, и вѣра, съ которою на него смотрятъ всѣ эти люди, и любовь крестьянъ, принесшихъ ему сапожки, и сомнѣнія, лежавшія камнемъ у него на сердцѣ, исчезли. Онъ опять близъ Батюшки и робко говоритъ: „Батюшка! Благословите меня". Старецъ обертывается, весело смотритъ на него и начинаетъ съ нимъ говорить о его ученіи и жизни. Онъ всю дорогу думаетъ о Батюшкѣ и на слѣдующее лѣто опять пріѣзжаетъ къ нему, уже по влеченію сердца.

Подходитъ къ о. Амвросію измученный человѣкъ, потерявшій всѣ устои и не отыскавшій цѣли жизни. Онъ искалъ ея въ обширномъ трудѣ, въ бесѣдѣ Толстого — и отовсюду бѣжалъ. Онъ говоритъ Батюшкѣ, что пришелъ его посмотрѣть. „Что-жъ, смотрите!"— отвѣчаетъ Старецъ. Встаетъ затѣмъ съ своей кроватки, выпрямляется во весь ростъ и вглядывается въ человѣка своимъ яснымъ взоромъ. Отъ этого взора какое-то тепло, нѣчто похожее на примиреніе, льется въ наболѣвшую душу. Невѣрующій поселяется близъ Батюшки и всякій день ведетъ съ нимъ долгую бесѣду. Онъ хочетъ вѣры, но еще не можетъ вѣровать. Проходитъ много времени. Въ одно утро онъ говоритъ Батюшкѣ: „Я увѣровалъ".

Приходитъ къ Старцу какой-то господинъ высокаго роста и крѣпкаго сложенія (такъ передавалъ Оптинскій іеромонахъ Паисій) и проситъ доложить объ немъ. Когда же Старецъ вышелъ къ нему въ коридоръ, посѣтитель чуть не бросился на него и началъ съ великою яростью и злобою его поносить. Батюшка поспѣшилъ пригласить его въ пріемную. Пришедшій господинъ кричитъ на Старца и приводитъ какіе-то тексты изъ Евангелія и посланій Апостольскихъ. Въ отвѣтъ ему на разные доводы Батюшка говоритъ: „Что, если я налью вамъ въ одну чашку щей, каши, супу и т. п. и спрошу, что вы кушали? Какой вы дадите на это отвѣтъ?" Господинъ, видимо, былъ озадаченъ такими словами Старца и говорить ему: „Вижу, что у тебя въ устахъ благодать, а у меня бѣсъ". Старецъ отвѣчаетъ ему: „Въ тебѣ бѣса нѣтъ, а только вижу я, что вокругъ тебя много бѣсовъ, и они тебѣ шепчутъ". Потомъ господинъ опять что-то началъ громко говорить. Старецъ поспѣшилъ уйти отъ него, сказавъ чрезъ келейника, чтобы приходилъ къ нему завтра послѣ обѣдни. Господинъ, однако, не желалъ уходить, несмотря на упрашиванія его. Ушелъ же онъ только тогда, когда Старецъ выслалъ ему какую-то книжечку. Послѣ этого онъ къ Старцу уже не являлся. Слышно было, что онъ пріѣзжалъ съ Дона.

Съ людьми, болѣе образованными и тонкими, Старцу было больше хлопотъ. Одинъ очень добрый монахъ, въ міру имѣвшій высокую ученую степень, удивлялся тому, какъ, при всей своей любви къ Батюшкѣ, онъ нехорошо съ нимъ обращался; несмотря на то Батюшка всегда былъ къ нему снисходителенъ, если не сказать болѣе. Монахъ зналъ, что къ Старцу ѣздятъ люди за тысячу верстъ и по цѣлымъ днямъ ждутъ сказать ему нѣсколько словъ, а самъ приходилъ къ Батюшкѣ, не приготовившись о чемъ спросить, и объявлялъ: „Хотѣлъ я вамъ, Батюшка, что-то сказать, да забылъ". Старецъ посовѣтовалъ ему записывать вопросы, но онъ продолжалъ ходить къ нему попрежнему и разъ сказалъ, будто слагая вину на самого Старца: „Вижу я, Батюшка, что все мы съ вами говоримъ не приготовившись". — „Ну, что жъ, — отвѣчалъ Батюшка, — не можешь готовиться — ходи такъ". А въ другой разъ монахъ сказалъ: „Мнѣ кажется, что я хожу къ вамъ безъ пользы". Батюшка тихо отвѣчалъ: „А все-таки ходи".

Какъ неотразимо вліятельно было слово старца Амвросія, послушаемъ еще о семъ разсказъ достопочтеннаго москвича В. В. Яшерова (3).

„Мое знакомство съ о. Амвросіемъ, — пишетъ онъ, — произошло при довольно своеобразныхъ обстоятельствахъ. Въ 1882 году, во время своего отпуска изъ Южной Болгаріи, я, живя въ Москвѣ, встрѣтился и познакомился съ одной женщиной, родственницей очень близкого мнѣ семейства. Эта женщина и была причиною моего знакомства и сближенія съ праведнымъ Старцемъ, ибо онъ былъ ея постояннымъ духовнымъ отцемъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ. Надо замѣтить, что это была замѣчательно религиозная особа: въ посты, напр., она ежедневно посѣщала всѣ церковныя службы, являясь въ церковь ранѣе всѣхъ и уходя послѣдней. Мнѣ, человѣку тогда съ другимъ совсѣмъ направленіемъ, все это казалось ни чемъ инымъ, какъ ханжествомъ и даже недугомъ душевнымъ. Но вскорѣ мнѣ пришлось перемѣнить свой образъ мыслей.

Между прочимъ моя знакомая, вдобавокъ ко всему сказанному, до такой степени увлекалась послушаніемъ, еще мнѣ тогда неизвѣстному какому-то Оптинскому старцу, что была готова исполнить всякое его малѣйшее требованіе или желаніе. Въ одинъ октябрскій день эта особа показала мнѣ полученную ею чрезъ какую-то монахиню записку отъ о. Амвросія, писанную карандашемъ, въ которой ей приказывалось немедленно бросить все и приѣхать къ нему въ Оптину. Что особенно ея безпокоило, это приписка взять съ собою пенсионную книжку. „Видно, Батюшка надолго вызываетъ меня", — говорила она съ грустью. Напрасно я убѣждалъ ея не вѣрить никакимъ „старцамъ" или „юродивымъ" и оставаться дома. На слѣдующее утро я получилъ отъ нея по городской почтѣ записку, что, не смѣя ослушаться Батюшки, она уѣзжаетъ въ Оптину, а чрезъ восемь дней ко мнѣ пришло отъ нея увѣдомленіе, что о. Амвросій приказываетъ ей остаться въ Оптиной на весь Рождественскій постъ, а пока отсылаетъ ея въ женскій монастырь въ Бѣлевѣ.

Это письмо меня сильно раздражило, чтобы не сказать болѣе. Считая поведеніе моей знакомой плодомъ окончательнаго душевнаго разстройства и обвиняя въ этомъ исключительно старца Амвросія, я взялъ два большихъ листа почтовой бумаги и написалъ ему длиннѣйшее письмо, въ которомъ въ самыхъ вѣжливыхъ и почтительныхъ выраженіяхъ высказалъ много рѣзкостей, приправляя каждую текстами Св. Писанія и протолковывая эти тексты на свой ладъ. Не прочитавъ написаннаго, я тотчасъ отправилъ письмо по почтѣ. И что же? Чрезъ пять дней моя знакомая возвратилась, разсказала мнѣ, что, къ ея изумленію, о. Амвросій не только остался доволенъ моимъ письмомъ, но приказалъ ей немедленно возвратиться въ Москву, прислалъ мнѣ просфору и просилъ передать мнѣ свое желаніе видѣть меня въ Оптиной. Я былъ тронуть такимъ результатомъ моего посланія и рѣшилъ исполнить желаніе Старца при первой возможности, чувствуя себя виноватымъ предъ нимъ за необузданность моего пера.

На четвертой недѣлѣ великаго поста 1883 года я выѣхалъ въ Оптину, чрезъ Тулу и Калугу; изъ послѣдняго города пришлось ѣхать верстъ 60 на почтовыхъ. Я выѣхалъ изъ Калуги въ понедѣльникъ утромъ и въ Оптину пріѣхалъ уже позднимъ вечеромъ. Утомленный дорогой, я наскоро напился чаю и легъ спать. Когда я сидѣлъ на другой день утромъ за чаемъ, ко мнѣ явился келейникъ о. Амвросія съ приглашеніемъ „пожаловать къ Батюшкѣ". Я нисколько впрочемъ не удивился этому, предполагая, что ему доносятъ о каждомъ пріѣзжемъ.

Оптинская пустынь состоитъ изъ двухъ частей: собственно монастыря съ храмами, корпусами монашескихъ келлій, скотными и конными дворами, которые, кстати сказать, содержатся въ образцовомъ видѣ, какъ по постройкамъ, такъ и относительно животныхъ, гостиницами и разными хозяйственными зданіями, и скита, гдѣ въ то время жили только строгіе подвижники. Въ ограду скита женщины не допускаются. Мы съ послушникомъ пошли мимо собора, чрезъ фруктовый садъ, пересѣкая всю площадь монастыря, и вышли наконецъ за ограду. Передъ нами во всѣ стороны густо раскинулся оголенный зимою лѣсъ, а прямо убѣгала тропинка, протоптанная среди высокихъ сугробовъ снѣга массою почитателей преподобнаго Старца. Она-то и вела чрезъ лѣсъ къ скиту, отстоящему отъ монастыря на полверсты. Мы вышли на поляну, и предъ нами открылась бѣлая ограда. Вправо отъ входныхъ воротъ видѣлся небольшой бѣлый каменный флигелекъ, одною половиною выходившій наружу, а другою прятавшійся внутри ограды.

Предъ крылечкомъ наружной части домика, который женщины почему-то называютъ „хибаркой", стояла толпа человѣкъ въ пятьдесятъ женщинъ, и высокородныхъ и простаго званія, въ ожиданіи увидеть о. Амвросія. Большая часть изъ нихъ пришли или пріѣхали издалека, и во всѣхъ ихъ царила твердая вѣра, что у него онѣ найдутъ и утѣшенье въ горѣ, и добрый совѣтъ въ трудныхъ обстоятельствахъ, и даже исцѣленіе въ болѣзняхъ. Но случалось, что, походивши безуспешно къ завѣтному крылечку нѣсколько дней подрядъ, иная богомолка, не принятая Старцемъ, въ сильномъ смущеніи должна была уезжать ни съ чѣмъ домой, такъ и не видавъ его.

Войдя въ ограду, мы повернули направо къ внутреннему крыльцу флигеля, который оказался обширнѣе, чѣмъ представлялось снаружи. Прямо съ крыльца дверь отворялась въ коридоръ, раздѣлявшій флигель пополамъ: направо первая комната небольшая, но чисто меблированная — пріемная для мужчинъ, налѣво собственное помѣщеніе о. Амвросія; а далѣе комнаты для послушниковъ и для пріема женщинъ. Послушникъ, принявъ отъ меня пальто, пригласилъ войти въ пріемную направо, пока доложитъ Батюшкѣ. Чрезъ минуту онъ вышелъ и сказалъ, что Батюшка проситъ меня подождать немного, пока окончитъ бесѣду съ посѣтителемъ. Я принялся осматривать пріемную. Приглашеніе послушника пожаловать къ Батюшкѣ прервало мой осмотръ, и я отправился вслѣдъ за нимъ по коридору, уставленному по обѣ стороны скамьями, на которыхъ ожидали съ десятокъ посѣтителей.

Повернувъ налѣво, чрезъ маленькую переднюю, я прошелъ въ узенькую дверь и очутился въ каморкѣ аршина четыре въ длину и около трехъ въ ширину, съ довольно низкимъ потолкомъ. Прямо противъ двери было небольшое окно и подъ нимъ маленькій столикъ съ выдвижнымъ ящикомъ и шкапчикомъ; правой стороны я не помню, ибо лѣвая сторона каморки привлекла все мое вниманіе. На постели, аршинъ двухъ съ половиною длины и четверти три ширины, сдѣланной изъ досокъ, покрытыхъ тонкимъ, дюйма въ два, ковромъ или матрасомъ (не разглядѣлъ), полулежалъ на лѣвомъ боку въ черномъ поношенномъ подрясникѣ и такой же скуфейкѣ, облокотясь лѣвою рукою на ситцевую подушку, и перебирая правою зерна четокъ, маленькій старичекъ, съ небольшою клинообразною бородкой, съ проницательными добрыми глазами и чрезвычайно симпатичнымъ лицомъ, — рѣшительный контрастъ Старцу, рисовавшемуся въ моемъ воображеніи! Я остановился, ожидая приглашенія приблизиться. Старичекъ, внимательно и не шевелясь, вглядывался въ меня съ минуту. Наконецъ онъ немного приподнялся, улыбнулся и сдѣлалъ мнѣ знакъ рукою подойти. Я подошелъ и поневолѣ долженъ былъ опуститься на колѣно, чтобы принять его благословеніе. Благословивъ меня, о. Амвросій взялъ мою руку, еще пристально посмотрѣлъ мнѣ въ глаза и мягкимъ и веселымъ голосомъ произнесъ: „Такъ вотъ онъ какой, этотъ свирѣпый защитникъ своего счастья!" Я пробормоталъ что-то вродѣ извиненія, но онъ остановилъ меня и, указавъ на лежащее на столѣ мое письмо, продолжалъ: „Нечего извиняться! Я очень доволенъ этимъ письмомъ, чему доказательствомъ служитъ мое желаніе васъ видѣть. Какая это на васъ форма?" Я отвѣтилъ, что командую Южно-Болгарской дружиной, и что это форма Восточно-румелійскихъ войскъ. „Первое названіе хорошо, а второму и быть бы не слѣдовало!" — серьезно произнесъ онъ. — „Мнѣ очень пріятно, Батюшка, слышать, что вы совершенно согласны въ вашемъ взглядѣ съ покойнымъ Скобелевымъ и со всѣми истинно-русскими!"— отвѣтилъ я съ почтительнымъ поклономъ. — „Вы вѣдь были и въ Сербіи добровольцемъ, какъ мнѣ говорила С.? Кстати какъ ея здоровье? Я слышалъ, что она была больна послѣ поѣздки въ Петербургъ". — „Слава Богу, поправилась", — сказалъ я. Старецъ опять улыбнулся и сказалъ: „Я васъ не удерживаю болѣе, вы видѣли, сколько людей ожидаютъ слова утѣшенія. Ступайте, мы потомъ поговоримъ. Да, вы надолго пріѣхали сюда?"— „Я, думаю, еще съездить взглянуть на вашъ знаменитый городъ Козельскъ и выехать изъ Оптиной въ четвергъ". — „Вотъ и прекрасно! Значитъ, вы можете и отговеть здѣсь". — „Отецъ Амвросій! Сегодня вторникъ, когда же я успѣю отговѣть? Четвергъ послѣзавтра!"— возразилъ я немного удивленнымъ тономъ. — „Для истиннаго покаянія нужны не годы и не дни, а одно мгновеніе", — замѣтилъ онъ серьезно, почти строго, — сегодня вы будете у вечерней службы, завтра у заутрени и преждеосвященной обѣдни, а послѣ вечерни придете ко мнѣ на исповѣдь, въ четвергъ (4) пріобщитесь Св. Таинъ и вечеромъ можете выѣхать въ Москву".

Выйдя изъ ограды, я обратилъ вниманіе на какое-то особое движеніе въ группѣ женщинъ. Любопытствуя узнать въ чемъ дѣло, я приблизился къ нимъ. Какая-то довольно пожилая женщина, съ болѣзненнымъ лицемъ, сидя на пнѣ, разсказывала, что она шла съ больными ногами пѣшкомъ изъ Воронежа, надѣясь, что старецъ Амвросій исцѣлитъ ея, что, пройдя пчельникъ, въ семи верстахъ отъ монастыря, она заблудилась, выбилась изъ силъ, попавъ на занесенныя снѣгомъ тропинки, и въ слезахъ упала на сваленное бревно, но что къ ней подошелъ какой-то старичекъ въ подрясникѣ и скуфейкѣ, спросилъ о причинѣ ея слезъ и указалъ ей клюкой направленіе пути. Она пошла въ указанную сторону и, повернувъ за кусты, тотчасъ увидала монастырь. Всѣ рѣшили, что это — или монастырскій лѣсникъ, или кто-либо изъ келейниковъ; какъ вдругъ на крылечко вышелъ уже знакомый мнѣ служка и громко спросилъ: „Гдѣ тутъ Авдотья изъ Воронежа?" Всѣ молчали, переглядываясь. Служка повторилъ свой вопросъ громче, прибавивъ, что ея зоветъ Батюшка. „Голубушки мои! Да вѣдь Авдотья изъ Воронежа, я сама и есть!"— воскликнула только что пришедшая разсказчица съ больными ногами, приподымаясь съ пня. Всѣ молча разступились, и странница, проковылявъ до крылечка, скрылась въ его дверяхъ. Мнѣ показалось страннымъ, какъ успѣлъ о. Амвросій узнать такъ быстро объ этой странницѣ, и откуда она пришла. Я рѣшился дождаться ея возвращенія.

Минутъ черезъ пятнадцать она вышла изъ домика, вся въ слезахъ, и на посыпавшіеся на нее вопросы, чуть не рыдая, отвѣчала, что старичекъ, указавшій ей дорогу въ лѣсу, былъ никто иной, какъ самъ отецъ Амвросій, или кто-либо ужъ очень похожій на него. Въ большомъ раздумьи вернулся я въ гостиницу. Что же это такое, думалось мнѣ. Положимъ, сходство, но вопервыхъ, въ монастырѣ нѣтъ никого похожаго на о. Амвросія, а во-вторыхъ, два такія странныя совпаденія: о. Амвросій, какъ всѣмъ извѣстно было, по болѣзненности въ зимнѣе время до теплыхъ лѣтнихъ дней не могъ выходить изъ келліи, а тутъ вдругъ въ холодное время явился въ лѣсу указателемъ дороги страннице, и за тѣмъ чрезъ какіе-нибудь полчаса, почти въ минуту ея прихода къ его „хибаркѣ", онъ уже знаетъ о ней подробно.

Я рѣшился исполнить обрядъ моего короткаго говенья по всѣмъ правиламъ религіи: выдержалъ постъ по-монастырски и всѣ церковныя службы также. Въ среду вечеромъ послѣ вечерни я прямо изъ церкви отправился въ скитъ; Старецъ принялъ меня только чрезъ полчаса послѣ моего прихода. Войдя въ коморку, я засталъ его въ томъ же положеніи, какъ и въ первый разъ и, ставъ на колѣна, принялъ благословеніе. „Ну, теперь я могу поговорить съ тобою подолѣе, подвинься сюда поближе", — сказалъ мнѣ ласково Старецъ. Я предполагалъ, что мнѣ порядкомъ достанется на исповѣди, ибо не говѣлъ цѣлыхъ шесть лѣтъ, и приготовился вынести грозу. О. Амвросій началъ меня разспрашивать о моемъ дѣтствѣ, воспитаніи, службѣ, наиболѣе замѣчательныхъ лицахъ, съ которыми мнѣ приходилось сталкиваться въ жизни, о моемъ несчастномъ бракѣ, о Сербіи, Болгаріи и Турціи, пересыпая завязавшійся разговоръ замѣчаніями и улыбками. Я, который и въ церкви-то не могъ стоять на колѣняхъ вслѣдствіе боли въ ногахъ, не замѣтилъ, что нашъ разговоръ продолжался часъ и семь минутъ, — до того разговоръ Старца былъ милъ, увлекателенъ и разумно-наставителенъ! Съ каждой его фразой, мнѣ казалось, что я болѣе и болѣе сродняюсь съ нимъ и душею и сердцемъ. „Передай мнѣ епитрахиль и крестъ", — сказалъ мнѣ вдругъ отецъ Амвросій, помолчавъ минуты двѣ. Я подалъ то и другое. Надѣвъ на себя епитрахиль, онъ приказалъ мнѣ нагнуться и, накрывъ епитрахилью, началъ читать разрешительную молитву. Я живо выдернулъ изъ-подъ нея голову и воскликнулъ: „Батюшка! А исповѣдь? Вѣдь я грѣшникъ великій!" Старецъ взглянулъ на меня, если такъ можно выразиться, ласково-строгимъ взглядомъ, накрылъ опять епитрахилью и, докончивъ молитву, далъ поцѣловать крестъ. „Можешь идти теперь, сынъ мой! Завтра, послѣ Литургіи, зайди ко мнѣ". И ласково отпустилъ меня.

Никогда въ жизни не совершалъ я такой чудной прогулки, какъ въ этотъ разъ, отъ скита до монастыря. Точно какое-то громадное облегченіе чувствовалось во всѣмъ существѣ моемъ, а вокругъ меня лучи полнаго мѣсяца такъ и играли миріадами алмазныхъ искръ по снѣгу полянъ и фантастическимъ хлопьямъ, причудливо лѣпившимся кой-гдѣ по вѣтвямъ оголенныхъ деревьевъ. Я и не замѣтилъ, какъ дошелъ до своего номера и какъ затѣмъ заснулъ.

На слѣдующій день, пріобщившись Св. Таинъ, послѣ Литургіи, я отправился къ моему новому духовному отцу. Старецъ ласково встрѣтилъ меня, благословилъ просфорою и подарилъ получасовою бесѣдою, въ которой высказалъ мнѣ нѣсколько наставленій и указаній въ пути моей жизни, которыхъ я никогда не забуду, и которыя понынѣ служатъ часто мнѣ и утѣшеніемъ, и поддержкой въ трудныя минуты. Прощаясь, онъ опять благословилъ и поцѣловалъ меня и далъ завернутую въ бумагу просфору для передачи его духовной дочери.

При выходе моемъ изъ скита, меня встрѣтилъ послушникъ отца игумена пустыни, съ приглашеніемъ на стаканъ чаю. Маститый Старецъ встрѣтилъ меня привѣтливо, поздравилъ съ принятіемъ Св. Таинъ, также благословилъ просфорою, а при прощаніи подарилъ мнѣ книгу.

Вернувшись въ гостиницу, я засталъ приготовленный для меня прекрасный грибной обѣдъ. Распорядившись относительно лошадей, я потрапезовалъ въ обществѣ о. гостинника и, отслушавъ вечерню, помчался на почтовой тройкѣ по направленію къ Калугѣ, унося съ собой самое лучшее воспоминаніе о приветливой Оптиной Пустыни, а въ сердцѣ своемъ — любовь и уваженіе къ старцу отцу Амвросію, этому великому наставнику и цѣлителю душъ и сердецъ человѣческихъ".

А вотъ и еще разсказъ, подобный предыдущему. Родитель Шамординской монахини Екатерины Лебедевой, по ея собственнымъ словамъ, былъ человѣкъ невѣрующій. Случайно приѣхавъ въ Оптину, онъ остановился на гостиницѣ, гдѣ въ то время гостинникомъ былъ монахъ Ѳеодосій (впослѣдствіи іеромонахъ). Только что пріѣхавшій гость почувствовалъ въ душѣ сильное смущеніе и уже засуетился уѣзжать изъ обители. „Лошадей, лошадей скорѣе!"— шумитъ онъ. Успокоивъ нѣсколько гостя обѣщаніемъ, что за лошадями сейчасъ пошлютъ, монахъ предложилъ ему, въ ожиданіи лошадей, пройтись по монастырю. „Но я къ Старцу не пойду", — решительно сказалъ гость. — „Да я и не прошу васъ", — отвѣтилъ монахъ. Походили по монастырю. „Ну теперь, — приглашаетъ монахъ, — посмотримъ скитъ, тамошнюю пасеку, садъ, цвѣты"... Пошли въ скитъ и тамъ походили. Между прочимъ подошли къ корпусу, гдѣ жилъ старецъ, батюшка о. Амвросій. „Не угодно ли теперь посмотрѣть келлію Старца?"— продолжаетъ монахъ. Вошли. Въ пріемной находилось нѣсколько человѣкъ, и въ томъ числѣ господинъ, съ которымъ пришедшій разговорился. Разговоръ этотъ задержалъ его въ пріемной, и въ это время вышелъ Батюшка. Тотчасъ всѣ присутствовавшіе приблизились къ нему, но случайно вошедшій гость намѣренно отошелъ и сталъ вдали, не желая принимать благословеніе. Старецъ же благословивъ всѣхъ, прямо направился къ стоявшему вдали посѣтителю, пристально на него посмотрѣлъ, благословилъ и положилъ руку на его голову. Тогда онъ опустился на колѣни и принялъ благословеніе. Батюшка сейчасъ же, взявъ его за руку, повелъ къ себѣ, и самъ началъ съ нимъ бесѣду. Гость пораженъ былъ прозорливостью Батюшки, который напоминалъ ему разные случаи въ его жизни, какъ будто всегда жилъ съ нимъ. Бесѣда была продолжительная и имѣла рѣшающее вліяніе на посѣтителя. Онъ самъ выразилъ желаніе поговѣть и исповѣдаться, тогда какъ до этого 16 лѣтъ не пріобщался. Въ Оптиной онъ прожилъ около 2 мѣсяцевъ и съ сожалѣніемъ разставался съ ней. Къ Батюшкѣ до конца жизни питалъ благоговѣніе и чтилъ его какъ святаго.

Говоря о силѣ слова старца Амвросія, не неумѣстно сказать здѣсь нѣсколько словъ и вообще о его обращеніи съ многочисленными и разнообразными посѣтителями, а кстати и о его внѣшнемъ видѣ. Наружное обращеніе его съ ними вполнѣ соотвѣтствовало его внутреннему благодатному, любвеобильному настроенію души. Онъ всѣмъ желалъ добра и пользы душевной, но подавалъ каждому то и столько, что и сколько каждый могъ вмѣстить по своему душевному устроенію. Люди, которые не нуждались въ его духовныхъ совѣтахъ, а должны были видѣть его по какому-либо делу, всѣ отзывались о немъ: „Очень умный человѣкъ!" Старецъ могъ говорить о всякомъ вопросѣ, поддерживалъ бесѣду столько времени, сколько требовало приличіе, и разставался съ такими посѣтителями. Тутъ онъ былъ очень выдержанъ, въ высшей степени вѣжливъ, — и только, стараясь при томъ не выказывать тѣхъ внутреннихъ сторонъ, до которыхъ этимъ людямъ не было никакого дѣла. Зато съ преданными ему людьми Батюшка былъ совершенно другой. Онъ всегда оставался добрымъ и ласковымъ, но въ такія отношенія влагалъ самую искреннюю задушевность. Впрочемъ и здѣсь, смотря по людямъ, было у него большое различіе: съ людьми высокородными въ обращеніи онъ соблюдалъ крайнее приличіе, съ простыми же обращался попросту, называя нерѣдко, какъ выше мы видѣли, кого дурой, кого дуракомъ. Названіями же этими близкіе къ Старцу лица не только не обижались, но даже принимали ихъ какъ похвалу, временемъ разстрогиваясь до слезъ, ибо сердца таковыхъ ощущали, что они исходили изъ доброжелательнаго, любящаго, облагодатствованнаго сердца.

Стяжавъ отъ Господа даръ прозорливости, Старецъ не имѣлъ обыкновенія прямо и рѣзко обличать кого-либо предъ людьми, но такъ искусно обличалъ, что обличеніе его, несмотря на присутствіе множества народа, понятно было только одному тому, къ кому оно относилось. И не грозою, а любовію умѣлъ Батюшка вѣсти людей къ исправленію, вселяя въ души ихъ вѣру, что не все потеряно, и можно, при Божіей помощи, одолѣть врага. До конца Старецъ сохранилъ свою природную живость, которая была выраженіемъ разносторонности, доброты и заботливости его характера. Когда люди, знавшіе Батюшку, входили къ нему съ своими скорбями и невзгодами, душамъ ихъ становилось вдругъ легко и свободно. Все какъ-то прояснялось и было невыразимо утѣшительно. Ничто не могло сравниться съ тѣмъ счастьемъ, какое испытывали духовныя дѣти старца Амвросія при свиданіи съ нимъ послѣ долгой разлуки. Это однѣ изъ тѣхъ минутъ, которыхъ описать нельзя, а нужно пережить.

По виду батюшка о. Амвросій былъ благообразный старецъ, немного выше средняго роста и нѣсколько отъ старости сутуловатъ. Будучи съ молоду очень красивымъ, какъ передавали о семъ знавшіе его въ то время лично, онъ и въ старости не потерялъ пріятности въ своемъ лицѣ, несмотря на его блѣдность и худобу. На головѣ спереди имѣлъ небольшую лысину, которая, впрочемъ, нисколько его не безобразила, и даже какъ будто шла къ его лицу, а назади нѣсколько прядей короткихъ темнорусыхъ съ просѣдью волосъ; на лбу двѣ-три морщины, которыя при случаѣ совершенно сглаживались; глаза свѣтлокаріе, живые, проницательные, видящіе душу насквозь; губы обыкновенныя; борода довольно длинная, рѣдкая, сѣдая, въ концѣ раздвоенная.

Батюшку нельзя себѣ представить безъ участливой улыбки, отъ которой вдругъ становилось какъ-то весело и тепло, безъ заботливаго взора, который говорилъ, что вотъ-вотъ онъ сейчасъ для васъ придумаетъ и скажетъ что-нибудь очень полезное, и безъ того оживленія во всѣмъ — въ движеніяхъ, въ горящихъ глазахъ, — съ которымъ онъ васъ выслушиваетъ, и по которому вы хорошо понимаете, что въ эту минуту онъ весь вами живетъ, и что вы ему ближе, чѣмъ сами себѣ.

Отъ живости Батюшки выраженіе его лица постоянно мѣнялось. То онъ съ лаской глядѣлъ на васъ, то смѣялся съ вами одушевленнымъ молодымъ смѣхомъ, то радостно сочувствовалъ если вы были довольны, то тихо склонялъ голову, если вы разсказывали что-нибудь печальное, то на минуту погружался въ размышленіе, когда вы хотѣли, чтобъ онъ сказалъ вамъ, какъ поступить въ какомъ-либо дѣлѣ, то рѣшительно принимался качать головой, когда отсовѣтывалъ какую-нибудь вещь, то разумно и подробно, глядя на васъ, все ли вы понимаете, начиналъ объяснять, какъ надо устроить ваше дѣло.

Иногда въ лицѣ Батюшки являлось безпокойное выраженіе. Ему хотѣлось вамъ что-то сказать, но онъ не желалъ обнаружить, что знаетъ это, и старался, чтобъ вы сами спросили у него. Напримеръ, Батюшка благословилъ вамъ начать какое-нибудь дѣло, и ему хочется назвать полезнаго для этого дѣла человѣка, о которомъ вы ему не говорили, котораго онъ не видалъ, не слыхалъ, но о которомъ знаетъ по своей прозорливости. „Ну, а какъ же,— начинаетъ Батюшка, заботливо и немного безпокойно глядя на васъ,— вѣдь тебѣ одному не управиться, тебѣ надо понятливаго человѣка". — „Ахъ, да, — вспоминаете вы, — я и забылъ спросить; у меня есть въ виду человѣкъ"; вы въ нѣсколькихъ словахъ опредѣляете этого человѣка. „Ну вотъ-вотъ, — подхватываетъ радостно Батюшка, еще не дослушавъ, — его, его! Ты говоришь, онъ расторопный (а вы можетъ быть еще и не успѣли этого сказать), — такого сюда и надо". Во время бесѣды на васъ зорко глядятъ выразительные глаза Батюшки. Вы чувствуете, что эти глаза видятъ все, что въ васъ есть дурного и хорошаго, и васъ радуетъ, что это такъ, и что въ васъ не можетъ быть для него тайны.

Иногда же это доброе, ласковое, пріятное лицо старца Амвросія какъ-то особенно преображалось, озаряясь благодатнымъ свѣтомъ. И бывало такъ большею частію или во время или послѣ молитвы, преимущественно въ утренніе часы. Однажды Старецъ съ вечера назначилъ прійдти къ себѣ двумъ супругамъ, имѣвшимъ до него важное дѣло, въ тотъ часъ утра, когда онъ не начиналъ еще пріема. Они вошли къ нему въ келлію. Старецъ сидѣлъ на постелѣ въ бѣломъ монашескомъ балахонѣ и въ шапочкѣ. Въ рукахъ у него были четки. Лицо его преобразилось. Оно особенно какъ-то просвѣтлѣло, и все въ келліи его приняло видъ какой-то торжественности. Пришедшіе почувствовали трепетъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ ихъ охватило невыразимое счастье. Они не могли промолвить слова и долго стояли въ забытьи, созерцая ликъ Старца. Вокругъ было тихо, и Батюшка молчалъ. Они подошли подъ благословеніе. Онъ безмолвно осѣнилъ ихъ крестнымъ знаменіемъ. Они еще разъ окинули взоромъ эту картину, чтобъ навсегда сохранить ея въ сердцѣ. Старецъ все съ тѣмъ же преображеннымъ ликомъ былъ погруженъ въ созерцаніе. Такъ они и вышли отъ него, не сказавъ ему ни слова (5).

Подобный примѣръ. Пришелъ по обычаю къ Старцу, въ концѣ утренняго правила, его письмоводитель, вышеупомянутый скитскій іеромонахъ о. Венедиктъ. Старецъ, отслушавъ правило, сѣлъ на свою кровать; о. Венедиктъ подходитъ подъ благословеніе, и къ великому своему удивленію видитъ лицо Старца свѣтящимся. Но лишь только получилъ онъ благословеніе, какъ этотъ дивный свѣтъ скрылся. Спустя немного времени, о. Венедиктъ опять подошелъ къ Старцу, когда тотъ уже находился въ другой келліи и занимался съ народомъ, и по простотѣ своей спросилъ: „Или вы, Батюшка, видѣли какое видѣніе?" Старецъ, не сказавъ ему ни слова, только слегка стукнулъ его по головѣ рукой. Знакъ особеннаго старческаго благоволенія!

Еще разсказъ вышеупомянутаго о. игумена Марка. „Въ бытность Старца въ Шамординской обители, — пишетъ онъ, — въ одно время, именно на страстной недѣлѣ, я, какъ готовившійся къ причащенію Божественныхъ Тайнъ, вхожу къ нему въ келлію для исповѣди и къ изумленію моему вижу на его лицѣ полную сосредоточенность, глубокое вниманіе къ чему-то, имъ созерцаемому, и трепетное благоговѣніе. Лицо его при томъ было покрыто радостнымъ румянцемъ. Увидѣвъ сіе, я подался назадъ изъ келліи, и только спустя нѣкоторое время, опомнившись, вошелъ къ Старцу. Припоминая видѣнное, я и теперь прихожу въ великое удивленіе".

А Шамординскія монахини сказываютъ, что имъ и нерѣдко приходилось видѣть лицо Старца прославленнымъ неземною славою.

Каждый теперь изъ сказаннаго, въ особенности изъ послѣднихъ главъ, ясно можетъ видѣть, — какъ замѣчено было выше — какими духовными дарованіями ущедрилъ Господь наставниковъ въ жизни духовной и руководителей старца Амвросія — іеросхимонаховъ Льва и Макарія; теми же дарованіями украшенъ былъ и старецъ Амвросій, — именно даромъ прозорливости, даромъ исцѣленій и высокимъ духовнымъ разсужденіемъ. Это троица великихъ Оптинскихъ старцевъ, единонравная и нераздѣльная (и погребены всѣ вмѣстѣ), дерзновенно, какъ мы вѣруемъ, предстоящая престолу Господню и молящаяся о чадахъ своихъ духовныхъ и о всемъ мірѣ.

Примечания

1. Матѳ. VII, 29. [обратно]

2. Слѣдующіе за симъ примѣры, кромѣ одного, взяты изъ статьи Поселянина „Отецъ Амвросій". [обратно]

3. Разсказъ этотъ взятъ изъ журнала „Русскій паломникъ" за 1896 годъ, №№ 34, 35 и 36. [обратно]

4. Вѣроятно въ этотъ день, по какому-нибудь случаю, была преждеосвященная Литургія, какъ это въ Оптиной пустыни и бываетъ, напр. по случаю поминовенія. [обратно]

5. Изъ статьи „Отецъ Амвросій" Поселянина. [обратно]

---

На главную | Содержание

---