---

Иерусалимская Церковь

       Намереваясь описывать нравы первых христиан, мы, во-первых, обращаемся к тем из них, кои слышали учение от самих апостолов и находились под их смотрением в Иерусалимской Церкви, которую Иисус Христос собственными руками заложил на основании Синагоги и которая была не только образцом, но и материалом всех прочих Церквей. Посмотрим, как Св. Писание изображает нам сих первенствующих христиан: «И они постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах... Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность и разделяли всем, смотря по нужде каждого. И каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога и находясь в любви у всего народа... У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего не имел своего, не называл своим, но все было у них общее... Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданнаго, в чем кто имел нужду... Руками же Апостолов совершались в народе многия знамения и чудеса; и все единодушно пребывали в притворе Соломоновом. Из посторонних же никто не смел пристать к ним, а народ прославлял их, верующих же более и более присоединялось к Господу, множество мужчин и женщин» (Деян. 2, 42,44-47; 4, 32, 34-35; 5, 12-14).
        Здесь христианам приписывается учение, молитва, причащение Святых Таин, единомыслие, общительность, благодушие внутреннее, почтение, слава и любовь со стороны народа. Церковь Иерусалимская состояла из людей всякого пола, возраста и звания, и в краткое время сделалась весьма многочисленною. Известно, что 3000 душ обратилось при первой проповеди св. Петра и 5000 при второй; не раз упоминается, что число верующих возрастало со дня на день; а св. Иаков удостоверяет, что оных было несколько десятков тысяч (Деян. 21, 20). Большая часть из них вела брачную жизнь, жили они отдельно друг от друга, ибо представляются преломляющими по домам хлеб (Деян. 2, 46), т. е. благословляющими и разделяющими между собой Святое Причастие. При всем том жили на общем иждивении, обращая все свои имущества в деньги, кои апостолы, впоследствии семь диаконов раздавали каждому, смотря по его нуждам, с такою верностью и благоразумием, что между ними вовсе не было бедных.
        Итак, вот разительный и совершенный пример того равенства в стяжаниях и той общительности, в коих древние законодатели и философы полагали вернейшия средства сделать людей счастливыми, хотя не могли привести оных в исполнение. Все они ясно видели, что для составления совершенного общества надлежало изгнать из оного частные выгоды, препятствующия духу любви; но их усилия привлечь к тому людей, и способы их в том удостоверить, оставались без успеха. Для сего нужна была благодать Иисуса Христа, которая одна может претворить сердца и исправить поврежденное естество человека.
        Главною причиною общительности между иерусалимскими христианами была любовь, делавшая их всех братьями и сестрами и соединявшая как бы в единое семейство, где все дети пользуются одними благами под надзором отца, который, питая ко всем равную любовь, не допускает, чтобы они терпели нужду. Они всегда имели пред глазами заповедь о взаимной любви, которую Иисус Христос повторял столько раз, особенно в навечерии Своего страдания, когда Он изрек даже, что по сей любви должно будет распознавать Его учеников (Иоан. 13, 35). Ученики стремились исполнить заповедь Спасителя — об отречении от всякой собственности — не только в расположении сердца, но и на самом деле, последуя совету: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мате. 19, 21). Ибо гораздо легче не привязываться к тому, от чего мы решительно уже отказались, нежели к тому, чем мы еще обладаем. Притом же им известно было предсказание Спасителя о разрушении Иерусалима и самое время для сего Им назначенное, именно прежде, нежели «прейдет род сей» (Матф. 24, 34). Посему они ничего не хотели иметь, что бы их привязывало к сему несчастному городу и к сей земле, которая долженствовала обратиться в пустыню.
        Таким образом, в первой Иерусалимской Церкви мы видим чрезвычайный пример достойный подражания и средство к обращению всех неверных. Весьма вероятно, что каждый из христиан иерусалимских занимался каким-нибудь рукоделием по примеру Иисуса Христа и апостолов, ибо кроме того, что сие служило надежным средством к восполнению издержек, мы не можем придумать лучшего и благороднейшего для них занятия.
        Сказано, что верующие пребывали в учении апостолов, т. е. постоянно занимались наукою спасения, то слушая апостолов, кои беседовали с ними всенародно и наедине и сообщали все слышанное ими от Господа, то читая Св. Писание и объясняя в нем одни места другими. Сказано, что они пребывали в молитве и каждый день ходили в храм для собрания в притворе Соломоновом и для единодушного там молитвословия. Пример свв. Петра и Иоанна, шедших в храм на молитву в 9-м часу (Деян. 3, 1) заставляет думать, что они тогда соблюдали те же часы молитв, какия Церковь соблюдает доныне. Вообще по наружности они жили подобно иудеям, исполняя все обряды, законы и принося даже жертвы (Деян. 21,26), что продолжалось ими до падения храма, и сие-то на языке отцов означало «с честью погребсти синагогу».
        После молитвы Писание замечает преломление хлеба, под коим здесь разумеется Евхаристия. Таинство сие совершалось не в храме, где христиане в смешении с иудеями не имели свободы, но в частных домах, в присутствии одних верных, и завершалось, подобно жертвам мира, пиршеством, коего употребление долгое время сохранялось между христианами под именем агапы, означающим любовь. Сказано, что они принимали пищу с веселием в простоте сердца.
        Подлинно все верующие в сие время были настоящие дети по своему смирению, невинности и безкорыстию. Оставляя блага и надежды мирския, они отдаляли от себя причину житейских забот и печалей; и занимались единственно ожиданием Царствия Христова, которое почитали к себе весьма близким. После сего, если мы не можем без удивления читать краткого повествования, оставленного нам Писанием о сей первенствующей Церкви, то нет ничего удивительнаго, что она находилась в такой любви и почтении у тех, кои были ея очевидцами. Она существовала в Иерусалиме в продолжении почти 40 лет под присмотром апостолов и, преимущественно, св. Иакова, своего епископа, до того времени, как верные, видя приближающуюся казнь сего несчастного города, сообразно с предсказаниями Спасителя (Мато. 24, 15) отделились от неверных иудеев и удалились в небольшой город Пеллу, где и пробыли благополучно во время осады Иерусалима (Евсевий Кесарийский «История Церкви»; Епифаний «Против ересей»).
        Впрочем, окончательный, как выражались отцы, «развод» Церкви Христовой с иудейскою последовал уже за окончательным раззорением Иерусалима, случившемся при императоре Адриане, ибо до сего времени, как видно из истории, Иерусалимская Церковь имела епископов обрезанных и родом иудеев (Евсевий, «История...»; Северин Сульпий) — обстоятельство, которое побуждает думать, что и большая часть их паствы состояла также из иудеев и соблюдала законные обряды. Но с сих пор мы не примечаем там более христиан иудействующих по той причине, что иудеям запрещено было жить в новом городе Елии, выстроенном на месте Иерусалима (Евсевий, «История...»). Те из них, которые, выйдя из Иерусалима, продолжали держаться иудаизма, уже почитаемы были еретиками.

Состояние язычников до их обращения

Между тем возникали повсюду другия Церкви, состоящия из иудеев и язычников, которые, подобно Церкви Иерусалимской, казались чудом добродетелей и святости, смотря по тому состоянию, в коем находились язычники до их обращения. Проповедь Евангелия к язычникам началась в царствование Клавдия и Нерона. Изображение нравов того времени находится у Тацита, Горация, Ювенала, Марциала и Петрония. О безстыдствах тогда говорили и писали публично, ибо оные и совершались открыто. Описание тех же пороков можно видеть в Светония и у описывавших историю Цезарей двух последующих веков: Лукиана, Апулея, Афинея и прочих. И отцы Церкви считали нужным говорить о сем с достаточною подробностью, как то сделали блаженные Августин, Тертуллиан и Климент Александрийский, после чего недолжно дивиться тому ужасному исчислению пороков, которое делает св. Павел в начале своего послания к Римлянам (Рим. 1, 29-31).
        Повреждение нравов перешло в Рим из Греции, Египта и Антиохии. Стоит только бросить взор на Аристофана, чтобы видеть, до какой степени доходило в его время развращение греков. Но и после они не сделались лучше, ибо по завоевании Александра роскошь и нега меж ними достигла крайней степени. История царей македонских, египетских, сирийских представляет безчисленные примеры всякого рода беззаконий и неслыханных мерзостей. Кому неизвестно, какая молва ходила об Александрии, Антиохии и Коринфе? Кому неизвестно, как славились своей роскошью и изнеженностью города Ионии и Малой Азии? И среди сего-то растления нравов Христианство получило свое начало; в сих-то самых городах основались первые знаменитейшия Церкви. В Римской империи развращение было не только всеобщее, но даже публичное, явное, поддерживаемое и освящаемое религией. Сведущие в истории знают, в чем состояли у римлян обряды Бахуса и Цибелы. Повсюду разставлены были статуи Венеры, Адониса, Ганимеда и всех превращений Юпитера. Не было сада, в котором бы не находилась статуя какого-либо смешного божка, в нем председательствующаго. У женщин любимые песни были те, в коих воспевались любовные связи богов, как то можно видеть у Вергилия и Овидия, а на зрелищах большею частью представлялись или безчинства или жестокости.
        Обыкновенною забавою римской черни было смотреть на людей, друг друга убивающих или растерзываемых зверьми. Каждый день осуждали на казнь невольников под самыми пустыми предлогами и заставляли их терпеть жесточайшия мучения. Областные начальники часто поступали безчеловечно с теми, которые были не римляне. Императоры предавали смерти без всякого судопроизводства, откуда происходило то, что злые государи пролили столько крови даже благороднейших римлян. Кроме того, корыстолюбие не уступало безчеловечности, во все вмешивались обманы, вероломства, пронырства, клеветы, насильства и притеснения. Одних речей Цицерона достаточно, дабы увериться в том. Ежели Веррес во время республики совершил столько злодеяний за три года, управляя одной областью, то что должно было совершиться в царствование Калигулы и Нерона областными начальниками, не боявшимися судебного взыскания, вдохновленными примером государя, и чего действительно не совершили Альбин и Флор в Иудее, а Флакк в Александрии?
        Таковы-то были до своего обращения христиане. Раз омывшись и освятившись (I Кор. 6, 11), они делались другими людьми, ни мало не похожими на то, чем были прежде. Впрочем, не должно скрывать и добрых расположений, коими отличались многие из греков и римлян.
        Во-первых, они были весьма образованы, а образованность уже предполагает многия хорошия качества, кои можно назвать наружными добродетелями. Таковы степенность, снисходительность и ласковость в обращении, вежливость, расторопность, почтительность, доброжелательство, всегдашнее старание о благоприличии, преимущественно уважаемое греками. Все сие можно иметь, не бывши истинно добродетельным, но добродетель несовершенна без сей наружности, которая придает ей гораздо большую привлекательность. Кроме того были между греками многие истинные философы, т. е. такие люди, кои с добрым намерением и при всех усилиях своего разума искали средств, могущих сделать людей счастливыми, и которые исключительно занимались тем, чтобы познать истину и жить добродетельно, отказываясь для сего занятия от всех прочих дел и забот и не жалея на них ни издержек, ни трудов, ни времени, употребляемого на путешествия. Что касается римлян, то в них, несмотря на общее повреждение, оставались еще некоторые следы великодушия, постоянства и прочих добродетелей, коими славились их предки.
        Благодать Евангелия, нисходя на сии добрые расположения природы, не могла не произвести великих действий. Корнилий, первый из язычников, удостоившийся принять сию благодать, был сотник римский. Примеры мужества, свойственного римлянам, представляют нам многие знаменитые мученики: свв. Лаврентий, Викентий, Севастиан; многие славные епископы: свв. Киприан, Амвросий и Лев. Примеры важности, свойственной греческим философам, можно найти в деяниях св. Поликарпа, в творениях свв. Иустина и Климента Александрийскаго, в коих кроме того видна глубокая ученость и тонкая вежливость. Христианское смирение, смягчив жестокость римлян и гордость философов, сделало их истинно мудрыми, после того как вера указала им цель, к которой они должны стремиться, ничто другое не привлекало более их взора. Хотя они были весьма учены и образованы, но по перемене нравов делались столь скромными и простодушными, что казались совершенно чуждыми просвещения.
        Таким образом, христианская религия утверждалась среди Римской империи и среди самого Рима, тогда как он находился в самом цветущем состоянии, в веке просвещеннейшем из всех веков, но вместе и самом развращенном. Божественность Евангелия не могла блистательнее обнаружиться, как восторжествовав над двумя склонностями человеческими, кои были ему совершенно противоположны. Ученость и высокоумие противились простоте христианского учения и смирению веры, развращение сердца и повреждение нравов противоборствовали чистоте и строгости христианской нравственности. Вот важное замечание, на которое должно опираться против тех, кои утверждают, будто апостолы имели дело только с людьми необразованными и легковерными. Тертуллиан весьма хорошо дает сие заметить язычникам, говоря: «Иисус Христос сделал не то, что Нума, который укротил людей диких и свирепых, устрашив их множеством богов, коих надлежало умилостивить, но нашедши людей уже просвещенных и ослепленных своим мнимым просвещением. Он открыл глаза для познания истины» («Апология»).

Учение и крещение

Образ проповеди евангельской был различен, смотря по свойствам поучаемых. Иудеев приводили к истине через пророчества и через другия доказательства, заимствование из Св. Писания и их преданий. Язычников убеждали посредством умствований более или менее простых, смотря по степени их удобоприемлемости и посредством мнений, заимствуемых из их стихотворцев и философов. Чудеса возбуждали внимание тех и других. В Деяниях Апостольских мы находим примеры всех сих различных образов поучения (2, 14; 3, 12-13, 16; 14, 14; 17, 22). Слово Божие предлагалось только тем, кои слушали оное с расположением и
        спокойным духом. Как скоро неверные приходили в запальчивость или поднимали смех, что случалось нередко, христианин умолкал, опасаясь, чтобы в противном случае не подвергнуть святой истины поруганию и не подать повода к богохульству. Со временем стали выходить в свет некоторые сочинения, коих цель была показать язычникам неосновательность их религии и вывести из заблуждения. Таковы — «Совет язычникам» Климента Александрийскаго, три книги Феофила к Автолику, разсуждение Татиана против греков. Но если что особенно привлекало к Христианству, то это были чудеса, и в то время нередко происходившия, а также святая жизнь христиан и их непоколебимая твердость среди мучений.
        Если кто объявлял желание сделаться христианином, то представляли его к епископу или пресвитеру, который в то же время испытывал, точно ли желание его есть твердое и искреннее; ибо весьма опасались, чтобы не осквернить святыни, вверяя ее недостойным, и чтобы не обременить Церкви людьми слабодушными и легкомысленными, способными обезславить ее своими отпадениями при первом же гонении. Посему допытывались до причин обращения, о состоянии обращаемаго, свободный ли он был или невольник или отпущенник, о его нравах и прежнем образе жизни. Те, кои занимались каким-либо постыдным ремеслом или приобрели какой-либо дурной навык, не были принимаемы, разве по совершенном от того отречении (Блаж. Августин, «О Нагорной проповеди Господней»). Таким образом, отвергали распутных женщин, ростовщиков, актеров, гладиаторов, народных плясунов и певцов, словом, всех тех, кои служили при зрелищах, и кои к оным были пристрастны. Обманщики, ворожеи, гадатели, употребляющее волшебные заговоры для врачевания или предотвращения известных зол, и промышлявшие другим каким-либо суеверным ремеслом, не прежде принимаемы были в число верующих, как по оставлении ими худого образа жизни и по некотором их в том испытании. При всей ревности к обращению душ, христиане были весьма строги к тем, кои желали к ним присоединиться.
        Тот, кого признавали достойным Христианства, вступал в число оглашенных чрез возложение на него рук епископа или по поручению его пресвитера, который полагал на его челе крестное знамение, прося Бога, дабы Он подал успех в предстоящих ему наставлениях и сподобил его достигнуть святого крещения. С сего времени он слушал поучения пред народом, к коим допускаемы были самые неверные. Здесь-то наставники наблюдали за поведением оглашенных и каждого порознь учили основаниями веры, не касаясь изъяснения таинств, к уразумению коих они еще не были способны. Преимущественно старались внушить им правила нравственности, дабы они знали, как вести себя после крещения. Таковое изложение нравственности составляет предмет наставлений Климента, бывшего в Александрийском училище преемником Пантена. После Климента сию должность отправлял Ориген, который, впрочем, впоследствии разделил свой труд со св. Гераклом, возложив на него попечение о первых уроках (Евсевий, «История...»).
        Обыкновенное время оглашения продолжалось два года. Но оно могло сокращаться, смотря по успехам оглашеннаго. В сем случае смотрели не только на то, понимал ли он учение, но особенно на то, исправлял ли он свою жизнь, и держали его в сем состоянии до тех пор, пока он совершенно не переменял своих нравов (Ориген, «Беседа на евангелие от Луки»). Вот почему многие отлагали свое крещение до смерти, ибо никого не крестили, как разве по просьбе о сем, хотя нередко увещевали других к сему прошению. Требовавшие крещения и признанные достойными сего объявляли свои имена в начале Великого Поста для внесения оных в список ищущих крещения или просвещенных (Ориген, «Против Цельса»). Таким образом, было два рода оглашенных: слушатели и ищущие крещения. Сии последние говели на Великий Пост, подобно верным, присоединяя к сему частые молитвы, коленопреклонения, бдения и исповедание своих грехов (Тертуллиан, «О крещении»). Между тем мало-помалу научали их основным истинам веры, изъясняя им символ и особенно таинства Троицы и воплощения; несколько раз вводили их в церковь для испытания и для произнесения над ними заклинаний и молитв в присутствии верных. Сие называлось избранием и соблюдалось в продолжении многих веков даже над младенцами.
        В конце Великого Поста учили их молитве Господней и давали им краткое понятие о таинствах, к коим они приступали, оставляя полное оных изъяснение до последующего времени. Сей порядок учения открывается в оглашениях св. Кирилла Иерусалимского и в письме диакона Ферранда к св. Фулгенцию, где разсуждается о крещении эфиопа. Те, кои после всех сих испытаний признавались достойными крещения, назывались избранными и их торжественно крестили или в ночь на Светлое Воскресение, дабы они воскресли с Иисусом Христом, или в ночь на Пятидесятницу, дабы они получили Св. Духа с апостолами (Тертуллиан, «О крещении»), ибо в то время совершалось над ними и миропомазание. Обыкновенно в сии только два праздника производилось крещение. Папа Лев осуждает епископов сицилийских за то, что они крестили в день Богоявления, и то правило существовало еще в X веке, впрочем, людей, подвергавшихся какой-либо опасности, как-то бывало во времена гонений, крестили во всякое время (Письмо четвертое).
        По наступлении дня крещения, оглашенного приводили к крестившему, заставляли его отрекаться от сатаны и дел его, вопрошали о вере, и он отвествовал чтением Апостольского Символа (Тертуллиан, «О крещении», «О венце»; св. Киприан, «Письмо к Иануарию»). Самое крещение обыкновенно совершалось чрез погружение: крещаемого погружали трижды произнося каждый раз имя одного из Лиц Св. Троицы (Тертуллиан, «Против Праксея»). Крещение чрез окропление считалось также достаточным в случае нужды, иапример, над больными (св. Киприан, «Письмо к Магнусу», «Письмо к Фиду»). Младенцев крестили тотчас по их представлении, иногда ранее даже восьми дней (Тертуллиан, «О крещении»), и родители ответствовали за них. Но младенцами назывались и все новокрещенные, какого бы возраста они не были. С крещением соединялось помазание миром, освященным на престоле (Св. Киприан, «Письмо к Иануарию»). Крестившиеся представляемы были епископу и посредством его молитвы и рукоположения получали Св. Духа (Тертуллиан, «О воскресении тела»). Новокрещенным давали млеко и мед в знак того, что они вступали в истинную обетованную землю и духовное младенчество (Тертуллиан, «О венце»). В первую неделю духовно новорожденные носили белую одежду, полученную ими по выходе из воды, в обозначение невинности, которую они обязывались хранить до смерти, и в продолжение той же недели не водили в баню, что в теплых странах употреблялось ежедневно. Не видно, чтобы совершеннолетние переменяли имена, ибо мы знаем многих святых, коих имена происходят от языческих богом, каковы Дионисий, Мартиниан, Димитрий (Евсевий, «История...»). Что касается младенцев, то им по произволу давали имена апостолов или заимствованные от добродетелей и предметов веры (Св. Златоуст, «Беседа на книгу Бытия», ст. 21), каковы у греков: Евсевий, Евстафий, Григорий, Афанасий; у латинян: Пий, Вигилий, Сперанций и другия, вошедшия в общественное употребление у фистиан. Новокрещенные после крещения находились под руководством своих воспреемников и пресвитеров до тех пор, пока сами не укреплялись в христианской жизни.

Молитва

Таким образом новокрещенные мало помалу вступали в новую жизнь, духовную и благодатную; что прежде казалось им невозможным — уже нетрудным для себя находили. Первым и главным занятием их была молитва; согласно с учением апостола Павла о непрестанной молитве, христиане все меры принимали к тому, чтобы сколь можно чаще устремлять свой дух к Богу и вещам Божественным. Они всегда, когда возможно было, молились вместе (св. Игнатий, «Письмо к Ефесянам»; Тертуллиан, «Апология»), быв уверены, что большее число просящих у Бога известных благодеяний имеет и большее право на получение оных по слову Спасителя (Мат?. 18,19-20). Поэтому св. Игнатий за правило поставляет св. Поликарпу, чтобы собрания были часты и советует справляться о присутствии каждого из верных по его имени. К упомянутому побуждению присоединялось еще и то, что присутствие пастырей обыкновенно придает более важности общественным молитвам, и предстоящие своим примером побуждают друг друга к ревности и благочестию.
        Общественные молитвы, на которые преимущественно собирались верные, происходили утром и вечером. Их учили сим образом освящать начало и конец дня («Постановления апостолов») и отнюдь не извинять себя житейскими делами, которые были только прибавлением к духовным. Утренния молитвы, кажется, заменяли утреннюю ветхозаветную жертву, а вечерния — вечернюю, и употреблялись для освящения начала ночи. Их иногда называли светильнами, потому что они совершались в такое время, когда уже начинали зажигать светильники, и у нас в сие время поется известный стих, напоминающий о свете. Общественное молитвословие обыкновенно заключалось взаимным лобзанием мира (Тертуллиан, «О молитве Господней»). Те, кои не могли присутствовать в собрании: больные, заключенные в темницу, путешествующие, собирались между собою, коль скоро то было возможно, и если находились порознь, то не преставали, однако же, молиться в узаконенное время.
        Кроме утра и вечера молились еще в 3-м, 6-м и 9-м часу дня и в продолжение ночи. Климент Александрийский, Тертуллиан и св. Киприан ясно обозначают все сии молитвы. Они утверждают оные примерами из Ветхого и Нового Заветов и приводят на то глубокия причины. Ориген требует, чтобы молились по крайней мере: утром, в полдень, вечером и ночью («О молитве»). Молящиеся обыкновенно обращались к востоку и стояли с руками, воздетыми к небу. Часы молитвы считались по счету римлян (Климент, «Строматы»), кои делили весь день от восхода до захода солнца на 12 равных каждый день часов, но неравных по мере возрастания или убавления дней. Ночь равным образом делилась на 12 часов и на четвертые части, кои назывались стражами или сменами, поскольку на войне сменяли ночной караул четыре раза. Таким образом, если взять пример равноденствия, 1 -ый час римский будет отвечать нашему 7-му часу утра, 3-й — 9-му, 6-й — полудню, 9-й — 3-му за полдень, 12-й — 6-му, из чего видно, что молитвы в продолжении дня следовали одна за другою чрез каждые три часа.
        Среди самой ночи вставали, чтобы молиться по примеру псалмопевца (Пс. 118, 62) и св. апостола Павла, когда сей находился в темнице после побоев, перенесенных им вместе с Силою (Деян. 16, 25). Климент Александрийский, Тертуллиан и Ориген упоминают о сей ночной молитве (Климент, «Строматы», «О воспитании детей»; Тертуллиан, «К жене»), св. Киприан отзывается о ней с похвалою («О молитве в конце дня»), вообще сей навык молитвенного бдения одобряется всеми отцами, как весьма полезный для умерщвления плоти и для возвышения духа к Богу в минуты самые безмятежныя. Было так же правило: прочитывать Символ Веры каждое утро и при всяком случае опасности (Блаж. Августин, «Беседа 42»; св. Амвросий, «О девстве»).
        Наконец, дабы сколь можно чаще обращаться к Богу и строже выполнять заповедь о непрестанной молитве, составлялись молитвы, особенные для каждого занятия, следуя внушению св. Павла (Кол. 3, 17). Таким образом, все работы: возделывание земли, сев, жатва и сбор плодов… начинались и оканчивались молитвами. Молились, начиная строить дом или жить в нем, начиная ткать холст или шить платье, или носить его, или делать что-нибудь подобное. Примеры такого рода молитв и теперь можно найти в служебниках. Приветствия в начале письма и при встречах состояли не в обыкновенном изъявлении дружбы, но в молитве (Свят. Златоуст, «Беседа на послание к Фессалоникийцам»). Действия не столь важные сопровождались знамением креста, как сокращеннейшею молитвою. Его изображали на челе и употребляли почти каждую минуту, т. е. каждый раз, когда надлежало входить, выходить, идти, садиться, вставать, ложиться, одеваться, обуваться, пить, есть и прочее (Тертуллиан, «О венце»; свят. Кирилл Иерусалимский, «Оглашение о Вознесении»).

Чтение Священного Писания

Сокровищницею молитв всегда почитались псалмы, кои, быв произносимы благоговейно и вразумительно, служили превосходным наставлением, поскольку они сокращенно содержать в себе все, что заключено в прочих св. книгах и подают примеры чувствований, какие благочестивый человек должен иметь в различных обстоятельствах жизни. Вместе с сим читали что-нибудь и из других св. книг, из чего составились впоследствие так называемые часы. Ночные молитвы, по причине своей продолжительности, состоят большею частью из чтения, а литургия, как торжественнейшая часть всего священнослужения, сопровождалась преимущественно поучением. Из св. книг читаемы были только те, кои по согласному преданию Церквей считались богодухновенными, а те из них, которые внесены были туда же по желанию некоторых только людей, назывались апокрифическими или имеющими скрытное неизвестное происхождение (Ориген, «Письмо к Африкану»). Из опасения, чтобы церковные книги не потерпели чего от невежества переписчиков, нередко прилагаемо было к оным обявление, в коем каждый, желающий переписывать, заклинаем был судом Божиим делать сие со всею точностью. О сем обявляет св. Ириней в конце своего письма к Флорину; поводом к такому обыкновению могла служить угроза, заключающая Апокалипсис.
        Церковь представляла собою не только дом молитвы, но и училище благочестия. Епископ объяснял Евангелие и другия св. книги, поучая всенародно в собрании верных, как свидетельствует св. Павел, и приспособляя свои поучения к тем, кто их слушал; они давали обет ничего не говорить от себя, не входить ни в какия произвольные исследования, ничего не искать вне Евангелия, но передавать во всей точности то, чему они научились от своих отцев, т. е. прежде бывших пресвитеров и епископов, посредством предания, восходящего даже до апостолов (Свят. Ириней, «К Флорину»; Климент, «Строматы»). Они внушали верным крайнее опасение против всякого нововведения, особенно в учении, так что если кому из сих последних случалось слышать что-нибудь противное их вере,они отнюдь не входили в спор, оставляя сей труд своим пастырям (Свят. Ириней, «Против ересей», Евсевий, «История...»; свят. Игнатий, «Послание к Траллийцам»). Сим объясняется, почему такое множество ересей, какия возникали в первых веках, осуждаемо было по большей части без Соборов и судопроизводств, сделавшихся нужными впоследствии. Вселенские пастыри все единодушно содержали предание, а народ бесприкословно верил их учению.
        Верующие, кроме того, поучались Закону Божию и сами по себе, и размышляли о нем день и ночь. Они перечитывали дома слышанное в церкви и старались с помощью взаимного собеседования утвердить в памяти наставления своих пастырей, особенно главы семей заботились делать сии повторения в своих семействах («Постановления апостолов»). Каждый из них у себя был как бы домашний пастырь, который управлял молитвою и чтением домашним, поучал свою жену, детей и слуг, делая им дружеския увещевания и содержал их в союзе с Церковью чрез совершенную покорность, какую сам оказывал своему пастырю. Что сказано об отцах, тоже самое должно разуметь и о матерях. Свят. Василий и его брат свят. Григорий Нисский гордились сохранением той веры, которой они научились от своей бабки св. Макрины, просвещенной свят. Григорием Чудотворцем; подобно сему св. Павел с похвалою отзывается о вере матери и бабки св. Тимофея (II Тим. 1,5). Доказательством чрезмерного попечения, какое прилагали отцы и матери о наставлении в вере своих чад, служит то, что во всей древности не видим мы ни одного катехизиса, составленного для детей, ни общенародного наставления для крестившихся до совершеннолетия. Каждый дом составлял тогда особенную Церковь (Свят. Иоанн Златоуст, Беседа 36).
        Многие христиане, даже из мирян, столь прилежно читали Св. Писание, что знали его наизусть. Они обыкновенно носили его с собою, отчего многих святых находили погребенными с Евангелием на груди. Свят. Иоанн Златоуст свидетельствует, что еще в его время многия женщины носили оное на шее; что умывали руки, принимаясь за св. книги; что каждый пристойно убирался, что мужчины стояли с открытою главою, а женщины покрывались в знак почтения. Ибо и сии не менее читали Писание, чем мужчины. Известно, что мученики во время гонения Диоклетиана, принужденные все оставить и скрыться в пещере, ни о чем на жалели, кроме св. книг, в коих уже не имели утешения по-прежнему поучаться день и ночь. Христиане кроме того читали творения епископов и писателей Церкви, коих число весьма умножилось в первых веках. Евсевий насчитывает их около сорока, кроме писателей безымянных или таких, о коих он говорит только вообще. Нет сомнения, что самая большая часть древних писаний не дошла до нашего времени. Положим, что многие из епископов не могли писать книг частью по своей скромности, частью из опасения обнародовать таинства, частью по причине своих многотрудных занятий или по причине гонений, не позволявших им даже жить долгое время. Но при всем том им необходимо было писать письма о разных вещах и защищать религию против еретиков и язычников. Сверх того столь много было ученых, философов и ораторов по всей империи, особенно в Греции и на Востоке, что между христианами никогда не могло быть недостатка в хороших писателях.
        Чтение языческих книг было возбраняемо верным, как могущее поколебать веру неукрепленных, и притом безполезное. «Ибо чего недостает для вас в Законе Божием? — говорит один древний писатель. — Хотите ли истории? У вас есть книги Царств. Желаете ли философии или поэзии? У вас есть пророки, Иов, Притчи, где вы найдете гораздо более ума, нежели во всех поэтах и философах, потому что это есть слово единого премудрого Бога. Любите ли гимны? У вас есть псалмы. Изыскиваете ли древности? У вас есть книга Бытия. Наконец, Закон Божий преподает вам правила, и наставления душеспасительныя».
        Впрочем, епископы и пресвитеры не считали для себя запрещением читать светския книги и с пользою употреблять оные в опровержение язычников чрез свидетельства их поэтов и философов. Они преподавали истины, как свою собственность, потому что были учениками Иисуса Христа, Который есть источник всякой истины и премудрости.

Труд и ремесла

Непрестанное упражнение в чтении Св. Писания предписывалось в особенности богатым во избежание праздности и разсеяния. Прочие же христиане занимались ремеслами, чтобы иметь средства на прожитие, для погашения долгов и раздачи милостыни, но их ремесла были самые невинные и совершенно отвечающими христианскому стремлению к уединению и кротости («Постановления апостолов»). Многие из самых богатых подвергали себя произвольной нищете, разделяя свое имущество бедным, особенно во время гонений, дабы таким образом приуготовить себя к мученичеству. Ближайшие последователи апостолов, кои после них трудились над распространением слова Божия, были движимы благородством. Они продавали свое имущество и полученные за него деньги раздавали нищим, чтобы самим подобным дерзновением исповедывать слово Божие, повсюду. Многие христиане трудились только для того, чтобы избежать праздности, ибо им строго внушали избегать сего порока и иных, с сим неразлучных: разсеянности, любопытства, злоречия, безполезных посещений, пересудов. Напротив, увещевали каждаго, чтобы он был в покое и молчании, занимаясь каким-либо полезным делом, особенно же делами любви с больными, бедными и другими, нуждавшимися в помощи.
        Таким образом, жизнь христиан была непрерывным последованием молитвы, чтения и труда, которые сменялись по часам и не были прерываемы, как разве на самое краткое время, по требованию нужд житейских. Но чем бы кто из них ни занимался, на всякое занятие смотрел, как на дополнение к благоусердию, которое почитал главным и единственным украшением на целую жизнь («Постановления апостолов»). Их звание было единственное и простое звание христианина, они не имели других титулов, и когда судия вопрошал об их имени, стране и состоянии, они отвечали: «Аз христианин».
        Они не любили состояний, сопряженных с излишними заботами и развлечениями, однако сие не препятствовало им оставаться в том звании, какое кто из них имел до крещения, если только это звание не заключало в себе ничего противного благочестию (Тертуллиан, «О венце»). Так, воинов, когда они делались христианами, не обязывали оставлять службу, но только убеждали соблюдать правило, предписанное им Евангелием: «Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованием» (Лук. 3, 14). А что великое число христиан находилось в войске, тому доказательством служит Громоносный легион, прославившейся при Марке Аврелии, и Фивский легион, который по примеру своего вождя Мавриция весь принял мучение от Максимилиана Геркула. Воинския правила римлян, еще не вышедшия из употребления, существенно состояли в воздержании, трудолюбии, повиновении и терпении — добродетелях, совершенно согласных с Христианством. Несмотря, однако же, на сие, христиане иногда сами отказывались записываться на службу или даже бросали ее, чтобы не участвовать в языческих обрядах: едении идоложертвеннаго, поклонении знаменам с изображениями идолов, обыкновение клясться именем императора вместо имени Божия, и украшаться цветочными венками на общенародных пир-шествах (Тертуллиан, «О венце»).

Пост

Христиане постились чаще иудеев, но образ их поста был почти тот же, т. е. носил на себе обыкновенные знаки сетования. Существенное правило поста состояло в том, чтобы не есть более одного раза в день вечером, воздерживаться от вина, сладкого и питательнаго, проводить день в уединении и молитве. В книге «Пастырь», весьма уважаемой древними, говорится, что в день поста с самого утра надо уходить на молитву, не вкушая ничего, кроме хлеба и воды, и раздавать нищим избытки от своего имущества. Действительно, с постом всегда соединялась раздача милостыни. Самый пост служил к тому средством, убавляя часть дневного расхода. Питие прежде ужина считалось нарушением поста. Некто из свя-тых, идя на мучение, отверг напиток, который ему поднесли для укрепления сил, говоря, что еще не пришло время прервать пост. Это было в пятницу в 10 ч. утра. В первых веках церковный пост у христиан был один, который предшествовал Пасхе, т. е. Великий Пост (Тертуллиан, «О посте»). Церковь соблюдала оный в память страданий Иисуса Христа, прилагая к себе сказанное Им: «Когда отнимется у них Жених... тогда будут поститься» (Мато. 9, 15). Прочие посты тогда были произвольными (Тертуллиан, «О постe»): пост в среду и пяток каждой седмицы, подобно Великому Посту, основывался на страданиях Иисуса Христа, поскольку в среду составлен был против Него иудеями совет, а в пяток Он умер.
        Сии посты отличались между собой длительностью, которая была троякой. Посты в среду и пяток продолжались до 9-го часа или по нашему до трех часов вечера, почему и называли их полупостами. Пост в Четыредесятницу оканчивался вечернею, т. е. в шесть часов к закату солнца. Еще был сугубый пост или полное говение, когда целые сутки проводили без пищи. Так говели в Великую Субботу, некоторые к ней присовокупляли Великую Пятницу, иные так проводили три дня, иные четыре, некоторые все шесть дней Страстной седмицы, каждый сколько мог. Сей сугубый пост в Ис-пании соблюдали каждую субботу и, сверх того, раз в каждом месяце, кроме июля и августа. Причина, почему постились до 9-го часа, заключалась в воспоминании смерти Иисуса Христа, а до вечера — в воспоминании Его погребения (Тертуллиан, «О посте»).
        Степени воздержания были также различны. Одни соблюдали сы-роедение, т. е. не ели печенаго, другие — сухоедение (Тертуллиан, «О посте»), воздерживаясь не только от мяса и вина, но и от плодов винных и сочных, употребляя с хлебом только орехи, миндаль и т. п., иные довольствовались хлебом и водою. Сухоедение одобряемо было особенно во время гонения, как приуготовление к мученичеству (Тертуллиан, «О посте»). Некоторые и кроме Страстной седмицы ничего не вкушали в продолжение многих дней и нередко даже до 10-й зари, как говорит Лукиан, свидетель несомненный. Ибо в сии необыкновенно продолжительные посты входили и воскресения, в кои законом запрещено было поститься.
        В первых веках Христианства хотя были еще в Греции и Риме люди, занимавшиеся разными телесными упражнениями для укрепления тела, но гораздо более было таких, кои вредными для здоровья пороками измождали оное, во цвете лет от этих причин становясь стариками. Однако среди развращения, коим исполнены были Египет и Сирия, возникали великие постники, которые жили гораздо больше других людей. Правда, в теплых странах пост не столь тягостен, но наблюдались необыкновенные примеры воздержания в Галлии и еще более холодных странах, притом спустя более 100 лет после апостолов, ибо многие из великих подвижников следовали древнему образу пощения.
        Христиане, подобно иудеям, взирали на пост как на время сетования. Правда, иудеи налагали его на себя часто в изявление естественной скорби, причиненной потерею любимой особы или другим каким-либо временным бедствием. Но христиане, все прилагая к духовным вещам, употребляли сии внешние знаки сетования для возбуждения в себе печали, созидающей спасение (II Кор. 7, 10), т. е. покаяния в грехах. Св. Киприан учит, чтобы грешник оплакивал смерть души своей по крайней мере, как потерю любимой особы («О падении»), а свят. Иоанн Златоуст в слове «О умилении» употребляет то же сравнение. Сверх того пост считался полезным для предотвращения искушений, как изнуряющий тело и подчиняющий его духу. Посему-то постящиеся избегали всякого рода удовольствий, даже позволенных. Все, против обыкновеннаго, становились уединеннее, молчаливее, в церкви усерднее, в молитве и чтении прилежнее.

Стол

Даже в непостные дни стол христиан был самый умеренный и простой. Им внушали: не для того жить, чтобы есть, но для того есть, чтобы жить (Климент Александрийский, «О воспитаний детей»), принимать пищи не более как, сколько нужно для здоровья и укрепления сил, дабы снова трудиться, презирать лакомства, приготовление к пышным обедам и все то, к чему потребно искусство поваров. Они разумели буквально и как закон слова св. апостола Павла: «Лучше не есть мяса, ни пить вина и не делать ничего такого, от чего брать твой претыкается, или соблазняется, или изнемогает» (Рим. 14, 21). Воздержание от вина приписывалось наипаче женщинам и отрокам, и те, кои пили оное, всегда мешали его с водою. Если кто ел мясо, то большей частью рыбное или птичье, нежели четвероногих, которое почиталось слишком сочным и питательным; от крови же и удавленины воздерживались все по запрещению Апостольского Собора (Деян. 15, 29), бывшему в силе долгое время. Многие питались одними молочными яствами, плодами и овощами. Да и от овощей, как то гороха, бобов, чечевицы, коль скоро находили оное слишком питательными для тела, назначенного к изнурению, брали одну зелень для употребления оной с хлебом и водою, основываясь на буквальном смысле слов апостола (Рим. 14, 2). Рассказывают о св. апостоле Матфее, что он питался одной зеленью, древесными почками и ягодами.
        Вообще христиане употребляли только кушанья самые простые, состоящия более из того, что можно есть сырое и без приправы, нежели из того, что надобно печь (Климент Александрийский, «О воспитании детей»), и не садились за стол более двух раз в день, совершенно отметая по внушению апостолов (Гал. 5, 21; Рим. 13, 13; 1 Петр. 4, 3) собрания после ужина, называемые пирушками, на коих целые ночи проходили в пьянстве. Обед или ужин, сколь просты и легки они ни были, начинались и завершались молитвами, коих образец доселе хранится в Церкви, по сему поводу Пруденций сочинил два гимна, где ясно отразился дух первых веков («Библиотека святых отец»).
        В те времена было принято читать что-нибудь в продолжение трапезы. Плиний никогда сего не упускал, и Ювенал, приглашая одного из своих друзей к себе на ужин, обещал ему чтение Гомера и Виргилия. Христиане же читали Св. Писание и, вместо развратных песен и игр, коими сопровождались языческия пиршества, пели духовные гимны (Климент Александрийский, «О воспитании детей», «Строматы»). Ибо они отнюдь не осуждали ни музыки, ни увеселений, только бы то и другое было благочинно и служило к славе Божией. Они не ели вместе с еретиками и другими отлученными от Церкви (I Кор. 5, 11), ни даже с оглашенными, но иногда ели с неверными, дабы не совсем расторгать с ними общение (I Кор. 10, 27).

Степенность христиан

Вся жизнь христиан была образцом умеренности. Заботясь преимущественно о внутреннем величии и благородстве, и дорожа только духовными сокровищами, они осуждали все то, что изобрела роскошь в преисполненном богатствами Римском государстве, как то: строение пышных зданий, заведение богатейшей мебели, столы из слоновой кости, постели из серебра, обтянутые пурпуровою и вышитою золотом материей, золотую и серебряную посуду, украшенную резьбою и драгоценными камнями (Климент Александрийский, «О воспитаний детей»). Вот, что нашли мучители в горнице, в которой жила св. Домна, богатейшая девица Никомидийская: Распятие, книгу Деяний Апостолов, рогожу на полу, глиняную кадильницу, лампаду и небольшой деревянный ящичек, в котором хранились Св. Дары для приобщения (Бароний, «Деяния мучч. Никомидийских», Летопись 29).
        Христиане не носили одежд яркого цвета; св. Климент Александрийский одобрял белый («О воспитаний детей»), как знак чистоты, притом сей цвет был в общем употреблении у греков и римлян. Христиане не любили также весьма тонких материй, особенно шелковых, бывших тогда в такой редкости, что они продавались на вес золота; перстней, драгоценных камней, завивания волос, опрыскивания себя духами, слишком частого хождения в баню, излишней опрятности, словом, всего, что может возбудить чувственную любовь и вожделение (Климент Александрийский, «О воспитаний детей»; «Постановления апостолов»). Пруденций полагает первым знаком общения с христианами — перемену во внешности и оставление украшений. Аполоний, древний писатель Церкви, делает следующий упрек монтанистам, говоря о их лжепророках: «Скажите мне, пророк напрыскивается ли духами? Любит ли наряды? Играет ли в кости? Отдает ли в рост деньги? Пусть скажут, позволительно ли это, или нет? Я докажу, что их пророки то делают» (Евсевий, «История...»).
        Некоторый мученик, желая обличить в измене одного лжехристианина, представлял судьям, что сей обманщик завивал волосы, пристально смотрел на женщин, что ел по многу и издавал от себя винный запах (Бароний, «Деяния св. Севастиана», Летопись 289). Вообще по внешности христиане вели себя сурово или, по крайней мере, просто и степенно. Некоторые из них вместо обыкновенной одежды носили философскую епанчу (Тертуллиан, «В защиту филофской епанчи»), как блаж. Августин, Тертуллиан и св. Геракл, ученик Оригена.
        Забав у них почти вовсе не было. Они не ходили ни на какия народные зрелища, ни в театр, ни в амфитеатр, ни в цирк («Постановления апостолов»; Тертуллиан «О зрелищах»). В театре играли трагедии и комедии, в амфитеатре происходило сражение на мечах или травля зверей; цирк был назначен для состязания на колесницах. Все сии зрелища составляли часть идолопочитания и бесовских празднеств: сего уже довольно было для христиан, чтобы чувствовать к ним отвращение, но кроме того они взирали на оные, как на главный источник развращения нравов. «Можно ли, — говорит Тертуллиан, — любоваться изображением того, что делать не должно» («О зрелищах»). Театр представлял позорище безстыдства, амфитеатр — позорище безчеловечности, тогда как христиане от сего были столь далеки, что не хотели смотреть даже на казни, совершаемые правосудием. Обе сии забавы служили пищею страстей (Блаж. Августин «Исповедь»). И те, кои доставлял цирк, сколь невинными они не казались, были строго запрещены свв. отцами по причине возмущений, которые там господствовали и кои ежедневно производили ссоры, драки, нередко даже кровопролитие. Сверх сего великия издержки, употреблявшияся на сии зрелища, праздность, которую они питали, встреча мужчин и женщин, которые сидели здесь вместе и могли друг друга высматривать с полною свободою и любопытством, — все сие в глазах христиан было предметом, достойным порицания.
        Христиане не менее порицали игру в кости и другия сидячия игры, как вредные и потому уже, что поддерживают леность (Климент Александрийский, «О воспитаний детей»). Они осуждали громкий смех и все то, чем он возбуждается против всего постыдного в телодвижениях и словах (Климент Александрийский, «О воспитаний детей»; свят. Ириней, «Постановления апостолов»). Они не хотели видеть в жизни христианина ничего неприличнаго, низкаго, недостойного честных людей, ни слышать от него глупых речей и безполезной болтовни, свойственной простонародью и, особенно, женщинам, но которое обвиняет ап. Павел, говоря: «Слово ваше да будешь всегда с благодатью» (Кол. 4, 6). Против сих-то безпорядков, как предохранительное средство, предписывалось молчание.
        Сему всему не следует удивляться, ибо любители забав часто порицаются и даже проклинаются Св. Писанием (Притч. 3,34; 12, 18), а св. Павел осуждает именно то, что греки называли евтрапелией: забавность в разговорах и поступках (Ефес. 5, 4), из которой Аристотелю угодно было составить особенную добродетель. В самом деле, вся жизнь христианина состояла в том, чтобы заглаживать прежние грехи покаянием и предотвращать будущие умерщвлением страстей. Кающийся, поскольку хочет наказать себя за неумеренное наслаждение удовольствиями, должен сие начать отречением от самых дозволенных удовольствий, ибо, чтобы истребить страсть или, по крайней мере, ослабить ее, должно, сколько возможно, менее поблажать оной. Посему истинный христианин никогда не должен искать чувственного удовольствия, а разве мимоходно получать то, которое сопряжено с необходимыми потребностями жизни, например, вкушением пищи и сном. Если он наслаждается чем, то сие наслаждение должно быть истинное: таков отдых после трудов, удовлетворяющий слабости нашего естества, которое бы изнемогло, если бы тело находилось в непрестанном действии и душа в неослабном напряжении. Но искать чувственного удовольствия и поставлять оное своей целью, сие совершенно противно обязанности самоотвержения, которая составляет сущность добродетелей христианских. Телесный труд или прекращение занятия возвращают бодрость душе; отдых, пища и сон возстанавливают телесные силы; забавы же ни к чему не нужны.
        Но сколь ни суровою представляется нам жизнь первых христиан, не должно однако же воображать, что она была горестная. Св. Павел требовал от них конечно не невозможнаго, когда побуждал их к радости (Филип. 4, 4). Если они лишены были чрезмерных удовольствий, за коими гоняется большая часть людей, то, с другой стороны, свободны были от печалей и других страстей, их терзающих, поскольку жили без честолюбия и корыстолюбия. Не имея привязанности к благам настоящей жизни, они легко переносили ея неприятности, их сердце исполнялось спокойствием чистой совести, радостью благих дел, чрез которые старались угодить Богу и наипаче сладкою уверенностью в будущей жизни, в которой не будет никаких огорчений.
        По сей причине забота о потомстве не тревожила их. Они желали своим детям, как и самим себе, одного блага — скорее отойти от мира (Тертуллиан, «О зрелищах»). Если они покидали их сиротами, как то часто случалось с мучениками, то знали, что Церковь будет их Матерью, и что они ни в чем не потерпят нужды. Таким образом, они жили своим рукоделием или доходами, коих часть уделяли нищим, без забот и нужд, чуждые не только низкой и сколько-нибудь неправедной корысти, но и всякого желания собирать и богатеть. Так, когда между гонениями некоторые из христиан стали собирать недвижимость и искать сокровищ в земле, сие отцами почиталось безпорядком, достойным оплакивания (Свят. Киприан, «О падении»). Люди, столько холодные ко всему земному, не могли быть пристрастным к удовольствиям чувственным. «Какое удовольствие, — говорит Тертуллиан, — может сравниться с тем, которое происходит от презрения к миру, от истинной свободы, от чистой совести, от навыка довольствоваться малым и не страшиться смерти? Попирать ногами языческих богов, изгонять демонов, целить болезни, испрашивать откровений, жить для Бога, — вот утехи, увеселительные зрелища христиан!» («О зрелищах»).

Супружество

При всем, однако же, хладнокровии к земным вещам, большая часть христиан вела брачную жизнь. Безбрачное состояние язычников, как основывающееся на одном своеволии и распутстве, было во всеобщем презрении. Для прекращения сих безпорядков законы гражданские полагали разные наказания на безбрачных и награды тем, кои умножали число граждан чрез законные супружества.
        В язычестве был обычай у родителей, обремененных семейством, подкидывать своих детей вскоре после их рождения. Христиане порицали сие безчеловечие. «Мы вступаем в брак, — пишет св. Иустин, — единственно для воспитания детей или, отрекаясь от брака, храним совершенное целомудрие» (Апология первая). Св. Климент Александрийский пишет: «Должно вступать в брак, или уже совершенно воздерживаться» («О воспитаний детей»). Итак, они знали только два состояния, и последнее, как утвержденное примером Иисуса Христа, предпочитали первому. Многие возлагали на себя обет девства тотчас после своего крещения (Тертуллиан, «К жене»), и между теми, кои от младенчества были христианами, находилось много обоего пола людей, соблюдших свою непорочность до 60-ти и 70-ти лет (Свят. Иустин, Апология первая). Известно, до чего Ориген простер свою неумеренную ревность о девстве (имеется ввиду самооскопление — ред.); впоследствии сей его пример нашел было столько подражателей, что для обуздания их нужны были запретительные соборные определения (Апостольския правила 21, 22; правило Никейского Собора 1; Тертуллиан, «Об одноженстве»).
        Некоторые еретики в сем пункте выступили за пределы. Одни из них осуждали второй брак, другие — вообще брачную жизнь. К сим-то последним св. Климент Александрийский прилагает предсказание апостола Павла относительно того, что в последния времена явятся люди, порицающие брак (I Тим. 4, 3). Сие самое заставило сего отца и других доказывать святость брака и утверждать примерами апостолов Петра и Филиппа, которые находились в брачном состоянии. Отцы Церкви с уважением смотрели на брак, как имеющий целью произведение разумных тварей, назначенных для безсмертия. Только они не хотели, чтобы люди искали одного удовольствия в сем священнейшем деле, но чтобы оно было управляемо благоразумием и стыдливостью при постоянном памятовании о Том, Который проникает в сокровеннейшия тайны, и при строгом блюдении тела, которое есть храм Его.
        Среди правил воспитания детей находим и то, чтобы их благовременно сочетать браком для предотвращения безпорядков («Постановления апостолов»). И тем, кои имели человеколюбие воспитывать сирот, внушаемо было, как скоро сии придут в возраст, сочетать их со своими детьми более, нежели с чужими («Постановления апостолов»). Из сего видно, сколько мало участвовала расчетливость в христианских супружествах. Решения о браках, как и о других важных делах, предлагали на суд епископам, дабы, по словам св. Игнатия, они заключили по благословению Божию, а не по страсти («Письмо к Поликарпу»). По согласии обеих сторон брак совершался всенародно и великолепно в церкви, где был освящаем благословением пастыря и утверждаем прино-шением святой Жертвы (Тертуллиан, «К жене»). Брачующиеся давали друг другу руки, и невеста получала от жениха перстень с изображением креста или символа какой-нибудь добродетели, как-то: голубицы, якоря, рыбы, ибо то обыкновенно вырезывалось у христиан на печатях, а известно, что у древних перстни служили вместо печатей.
        Христиане не заключали браков в праздничные и постные дни, на каком основании доселе возбраняется венчать в известные времена года, и вообще они жили воздержанно всегда, когда хотели особенно заняться молитвою по внушению Апостола (I Кор. 7,5). Св. Климент Александрийский говорит, что совершенный христианин после того, как будет иметь детей, должен обращаться со своею женою как с сестрою, ибо по разлучении с телом (т. е. после кончины — ред.) они будут точно в таком отношении («Строматы»), а Тертуллиан свидетельствует, что многие из супругов действительно хранили девство по взаимному согласию. Он же счастье христианского супружества изображает так: «Супруги-христиане несут единое бремя, составляют одно тело и одну душу, вместе молятся, вместе преклоняют колени, вместе постятся, поучают и увещевают один другому. Свободно посещают больных, охотно раздают милостыню, без развлечения стоят за службою. Они вместе поют псалмы и гимны, взаимно возбуждают себя к славословию Господа» («К жене»; «О воскресении тела»). Возбранялось верным вступать в брак с неверными, но в том случае, когда который-нибудь из них прежде крещения вступил в оный, позволялось им жить вместе (I Кор. 7,12). Второй брак, хотя не был вовсе запрещен, однако же в некоторых Церквах налагали покаяние на второженцев.

Союз христиан

Так жили христиане порознь, вне своего общества. В собраниях же их под именем Церкви греки разумели собрание народа для совещания о делах общественных. Так собрание народа, бывшее в Ефесе, называется в Деяниях «церковью» (Деян. 19, 32). Посему в отличие от мирской церкви, собрание верующих именовалось Божией Церковью. Ориген в опровержение Цельса сравнивает сии две церкви одну с другою и утверждает решительно, что судя даже по христианам, стоящим на низшей степени христианского совершенства, Церкви христианския суть как бы светила в мире. Из самого понятия о Церкви видно, что христиане каждого города составляли единое общество; и вот, что было одним из главных предлогов к гонению: собрания их казались предосудительными, как несо-гласные с законами правления, и единодушие , которое на самом деле происходило только от взаимной любви, представлялось заговором (Тертуллиан, «Апология»).
        Действительно, христиане одного города или селения сводили между собою тесную дружбу в собраниях, назначенных для молитвы и других благочестивых упражнений, где они виделись почти каждый день. Здесь имели они частые беседы и советовались друг с другом даже о неважных вещах, радость и горесть у них были общие. Если кто из них получал от Бога какую-либо особую милость, все брали в том участие, если кто находился в состоянии покаяния, все испрашивали прощение. Они обращались между собою, как родные, называя друг друга отцом или сыном, братом или сестрою, смотря по возрасту и полу.
        Сей союз укреплялся властью родителей в своем семействе и подчиненностью их священникам и епископу, как то старается внушить свят. Ириней в своих письмах. Епископы находились между собою в тесном союзе; без общего согласия они не предпринимали ничего важнаго. Принадлежавшие к одному кругу часто сходились на Собор, когда имели для сего свободное время. Епископы же из дальних мест вели между собою частую переписку, весьма удобную по чрезмерной обширности Римского единодержавия, которое Господь нарочно устроил с тем, чтобы содействовать успехам Евангельской проповеди (Ориген, «Против Цельса»). Эти письма имели особую форму для предохранения от подлога и для прикрытия святых истин, необходимого особенно во время гонений (Киприан, «К Клименту Римскому», Письмо 9). Для большей безопасности они посылались с клириками, а за их недостатком, с людьми, нарочно для сего избранными. Но так как Церковь Божия не соответствовала пределам Римской империи, а простирала свое владычество по всем окрестным странам, то единство веры и нравов, общее всем христианам, было достойным еще большего удивления при столь великом разнообразии народов, особенно когда замечали, что истинная религия отучила своих последователей от самых грубых и безразсудных привычек. После сего можно сказать, что Вселенская Церковь составляла точно одно тело, члены которого соединялись союзом не только веры, но и любви взаимной.

Собрания и литургия

Принадлежавшие к известной церкви собирались в воскресный день, называемый у язычников днем солнца, который у христиан был во всегдашнем уважении, ибо он напоминает о сотворении света и воскресении Христовом (Свят. Иустин, «Апология первая»). Собирались также в пятницу, называемую у христиан днем приготовления. Местом собрания был какой-нибудь частный дом, в коем на сие отделялась одна из столовых комнат в верхнем жилье. Такова была горница, из коей упал юный Евтих во время полнощной проповеди an. Павла в Троаде. Она была в третьем жилье, достаточно освещена и верные туда собирались в ночь на воскресение для преломления хлеба, т. е. для Евхаристии, за коею следовала в ночь на воскресение вечерня (Деян. 20, 7-11). Часто гонение заставляло укрываться в подземельях за городом, как-то подтверждают каменные пещеры, находящияся близ Рима, известные под названием Рима подземного (Бароний, Летописи 224, 245). Так было при императорах Филиппе и Гардиане (Евсевий, «История...»), а, по низложении Павла Самосатскаго, император Аврелиан приказал дом церковный отдать тем, кому присудят италийские и другие правоверные епископы (Евсевий, «История...»). Некоторые из сих открытых церквей находились в частных домах, как-то известно о домовой церкви сенатора Пуденса. Иногда же для сего строились особенные здания. Незадолго перед гонением Диоклетиа-на, церкви во всех городах, начиная с основания, были перестроены и гонение началось их разрушением (Евсевий, «История...»).
        В сих собраниях совершалось молитвословие, определявшееся, как вышеуказано, разными часами дня и ночи, приносилась безкровная Жертва, как действие исключительно принадлежавшее священникам. Оно называлось или именами, взятыми из Св. Писания, как-то: вечерней, преломлением хлеба, жертвою, или именами, принятыми Церковью: синаксом, что значит собрание; Евхаристиею, что значит благодареше; литургиею, что значит общественное служение. Оно совершалось иногда прежде восхода солнца, особенно во время гонений, для предупреждения помехи, могшей приключиться со стороны неверных (Киприан, «Письмо к Целилию»). В каждой церкви или в каждом приходе совершаема была лишь одна литургия, отправлял ее всегда епископ, а за отсутствием или болезнью его священники, которые были тут же и служили с ним вместе. Устав литургии, переходя разные времена и места, изменился через прибавление и отмену некоторых важных обрядов, но в существе своем остался неизменным. Вот что мы находим о сем у древних писателей.
        После некоторых молитв читали Св. Писание, сперва Ветхаго, затем Нового Завета, чтение заключалось Евангелием, которое изъяснял настоятель, прилагая к сему наставления, сообразные с нуждами своей паствы (Свят. Иустин, «Апология»). После сего все вставали с мест и, обращаясь к востоку с воздетыми к небу руками, молились за людей всякого рода: христиан, язычников, знатных и бедных, и преимущественно за пленных, больных и прочих страдальцев. Диакон побуждал предстоящих к молению, священник произносил возглас, а народ в знак согласия отвествовал: аминь («Постановления апостолов»; свят. Киприан «Письмо к Цецилию»). За сим следовало приношение Даров, т. е. хлеба и вина, растворенного водою, долженствовавших служить веществом таинственной Жертвы. Предстоящие давали друг другу лобзание мира: мужчины мужчинам, а женщины женщинам в знак совершенного единения; потом каждый относил дары священнику, а сей от лица всех приносил оные Богу (Климент, «О воспитаний детей»). Тогда, приступая к тайнодействию, он внушал предстоящим возвысить сердца свои к Богу, благодарить Его и славословить с ангелами и всеми небесными силами, потом, вспоминая установление Евхаристии и повторяя слова, изреченные при сем Иисусом Христом, совершал самую тайну (таинство — ред.), после чего читал с народом молитву Господню и, причастившись наперед сам, чрез диаконов раздавал причастие всем предстоящим (Свят. Иустин, «Апология»). Ибо все, кои входили в Церковь, обязывались причащаться, особенно же служители алтаря («Правила апостолов»). Тело Господне принимаемо было с величайшею осторожностью и опасением, дабы ни малейшая крупица Оного не упала на землю.
        Тем, кои не могли быть при совершении литургии, причастие отсылалось чрез диаконов или служителей церковных — аколуфов. Часть Оного откладывалась для напутствия умирающих, как дорожный запас на дальний путь, их ожидающий. Позволялось верным брать Оное домой (Тертуллиан, «К жене»), дабы каждое утро приобщаться до вкушения пищи или в случае опасности, например, когда надлежало идти на мучение, потому что не всякий день можно было собираться для слушания литургии. Причастие, отлагаемое для здоровых или больных, заключалось под видом только хлеба, между тем как в собрании все приобщались под двумя видами, кроме малолетних детей, коих причащали одним вином. Трапеза любви, следовавшая в древности за причащением Св. Таин, состояла из обыкновенных яств, от коих все присутствовавшие вкушали на том же самом месте. Впоследствие она была предоставлена только вдовицам и нищим. За столом известная доля откладывалась епископу, хотя бы его тут не было. Священники и диаконы получали по две доли, чтецы, певцы и привратники по одной («Постановления апостолов»; Тертуллиан, «О посте»).

Сокровенность таинств

В сих же самых собраниях совершались и все прочия священнодействия, коль скоро ничто сему не мешало; и вот почему так строго смотрели за тем, чтобы не впустить туда кого-нибудь из неверных; ибо во всей точности исполнялось предписание Спасителя, не давать святыни псам и не бросать жемчуга пред свиньями (Мате. 7, 6). От сей-то скрытности священнодействия получили наименование таинств, т. е. вещей тайных, о коих хранилось нерушимое молчание. Они скрываемы были не только от неверных, но и от оглашенных. Не только оных не совершали в присутствии их, но никто не смел даже рассказывать им, что происходило в собрании, ни произносить в присутствии их слов, употребляемых при служении, ни говорить о свойствах священнодействия, тем менее писали о сем, и если в общенародном поучении или в сочинении, которое могло попасть в руки язычников, заходила речь о Евхаристии или другом каком-нибудь таинстве, то для сего употреблялись слова темные и загадочные.. Таково в Новом Завете выражение «преломлять хлеб» (Деян. 2, 42), т. е. раздавать освященные Дары, которое не могло быть понятно язычникам. Сия предосторожность существовала долгое время и после свободы, обретенной Церковью. Нужно исключить отсюда одни апологии, в коих писатели объясняли таинства для отражения клеветы, возводимой на христиан.

Клевета на христиан

Немаловажным поводом к этой клевете служила упомянутая предосторожность христиан скрывать свои таинства. Известно о других религиях, что в них большую часть таинств, о коих никому не велено было говорить, составляли постыдные дела — таковы были празднества Цереры и Цибелы, жертвоприношения Бахуса, кои запретил Сенат в 568 г. от основания Рима. При господтвовавшем предубеждении против христиан легко могло родиться подозрение, что и ими творимое с такой скрытностью было что-нибудь тоже плохое. Эти подозрения оправдывались поскольку все еретики слыли под именем христиан (Евсевий, «История...»; Бароний, Летопись 120; свят. Ириней). У самих христиан были в услужении язычники, которые по страху мучений часто наговаривали на своих господ все, что от них хотели мучители (Евсений, «История...»).
        Таким образом, распространились разные вымыслы о христианах, иудеи были главными изобретателями их, и сколько бы они ни были нелепы сами по себе, народ им верил, так что необходимо было опровергать их всенародно (Евсевий, «История...»; Тертуллиан, «Апология»). Пример празднеств Бахуса, которые за 200 лет до того ознаменовались ужасными мерзостями, показывал, что не было мерзостей, кои бы не могли скрываться под личиной религии.
        Между прочими обвиняли христиан во вражде на весь род человеческий и в особенности на могущество Рима, говорили, будто они утешаются народными бедствиями, сетуют на счастливое течение дел и желают падения империи. Все это основывалось на их проповеди о суете земного величия, о конце мира, о Страшном Суде и, может быть, на увеличенном или злонамеренном истолковании того, что предсказано в Апокалипсисе о казни Рима идолопоклонствующего и отмщении, которое учинит некогда Бог за пролитую кровь мучеников. Клевета подкреплялась тем, что христиане не участвовали в народных празднествах как-то: жертвоприношениях, пирах и зрелищах. В сии дни христиане плакали и постились при виде безчисленных беззаконий, там совершаемых; напротив, в дни, по суеверию язычников плачевные и несчастные, у них большею частью было веселие. Они убегали даже с площадей по причине игрищ, там происходивших. Если же кому и случалось там быть, то разве затем, чтобы купить мимоходом вещь нужную или невольника ради его обращения в веру («Постановления апостолов»).
        Наконец, оказываемое христианами презрение ко всем прочим религиям довершало к ним народную ненависть. Сколько ни проповедывали они, что поклоняются духом Богу Создателю неба и земли, принося Ему непрерывно жертвы в своих молитвах, народ идолокоплоннический не понимал сего языка, он спрашивал об имени сего Бога и называл их безбожниками, поскольку они не поклонялись ни одному из тех богов, которые стояли в храмах, не имели у себя жертвенников всесожжения, ни жертв кровавых, ни кумиров всеми почитаемых. Жрецы — гадатели по полету птиц — авгуры, по внутренностям животных — гарусники, прорицатели, словом, все те, коих промысел основан был на язычестве, для своей пользы старались поддерживать и усиливать народную ненависть к христианам, связывая с сим намерением случавшиеся в народе несчастья, голод, мор, войну (Тертуллиан, «Апология»). «Христиане, — вопияли они, — привлекают гнев богов на всех тех, которые попускают им жить» (Арновий, «Против язычников»).
        После сих предубеждений на самые их добродетели смотрели нечистым оком. Любовь, которую они питали между собою, казалась опасным заговором (Тертуллиан, «Апология»). Имена братьев и сестер, которые они давали друг другу, толковали в худую сторону, поскольку язычники действительно употребляли их в своих порочных связях. Их милостыня считалась или средством к оболыцению бедных и завлечению их в злоумышление или внушением корыстолюбивых пастырей, которые, собирая в Церкви болыпия сокровища, чрез сие хотели нажиться сами. Об их чудесах отзывались как о чародействах и хитростях магии. И, дейст-вительно, в то время много было обманщиков, кои хвастались искусством угадывать будущее по разным приметам, лечить болезни посредством некоторых волшебных злаков и колдовства, слов и странных фигур. Они делали даже диковинки для ослепления глаз, частью согласно науке, частью при содействии темных сил. Аполлоний Тианский служит пресловутым сему примером. По сей-то причине не слишком удивлялись, слыша разсказ о каком-либо чуде, и даже бывши личными его свидетелями, истинные чудеса мешали с ложными, так что презирали всех без разбора, слывших чудотворцами. К утверждению сего заблуждения немало способствовала страна, где жили апостолы и первые христиане, ибо большая часть упомянутых обманщиков приходила с востока.
        Самые гонения только оправдывали ненависть к христианам. Предполагалось, что они были виновны, так как все признавали их виновниками. И по строгости казней судили о величине их преступлений (Тертуллиан, «Апология»). На них смотрели, как на людей, обреченных на смерть, в удел коих назначены огонь и кресты, их называли самыми позорными именами. Вот, что делало христиан столь ненавистными в глазах народа и невежд; вот основание того, что о них говорят Светоний и Тацит; следуя общему мнению Светоний пишет, что «император Клавдий изгнал из Рима иудеев, кои непрестанно бунтовали, быв к тому подучаемы некиим Христом», как-будто еще Иисус Христос находился на земле и был главою бунта меж иудеями. Тот же писатель относит к похвальным поступкам Нерона изданное им повеление мучить христиан, как людей одержимых по его выражению новым и опасным суеверием.
        Тацит повествует о пожаре, который в Риме произвел Нерон для своей забавы и говорит, что «он в том обвинил людей, ненавистных по своим преступлениям, коих народ называл христианами». Потом прибавляет: «Имя сие произошло от Христа, Коего Понтий Пилат в царствование Тиверия предал казни. И сие опасное суеверие, сначала подавленное, распространилось снова не только по Иудее, отечестве сего зла, но и в самом Риме, куда все, что только есть в свете нечестивого и мерзкого стекается и под видом благочестия совершается. Сперва схвачены те, кои сами признались, а потом по их показанию множество других осуждено на смерть не столько впрочем за произведение пожара, сколько за ненависть к роду человеческому». Он же называл христиан виновниками, достойными примерного наказания.

Другия укоризны

Люди образованные и даже входившие в некоторое изследование вещей имели также свои причины к худому мнению о христианах. Дело в том, что сии образованные люди были греки и римляне, привыкшие с презрением смотреть на прочие народы, коих называли варварами, а особенно на иудеев, издавна служивших между ними предметом осмеяния и примером смешного суеверия и глупого легковерия. «Пусть иудей сему верит, а не я», — говорит Гораций, упоминая о некотором чуде. Посему, когда им говорили, что есть меж иудеями такие, кои исповедуют Сыном Божиим человека, некогда распятого на кресте, и что главный спор их с прочими иудеями состоит в решении вопроса: жив ли еще сей Человек после Своей смерти и есть ли Он истинный Царь их, то можно судить, сколь нелепыми казались им все сии сказания. Они видели последователей новой секты ненавидимыми и гонимыми от прочих иудеев до такой степени, что нередко происходили из-за того волнения, а из сего заключали, что секта христиан хуже еще иудейства.
        Сверх того внушаемо было, что сии люди не употребляли к убеждению ни доказательств, ни красноречия, а увещевали только верить их словам, думая заменить все прочее чудесами; что большую часть их составляли невежды, ничего, кроме иудейских книг, не разумевшие; что они поставляли за правило преподавать наставление таким же, как сами, невеждам, женщинам и черни, находя их гораздо способнейшими к принятию своего учения, нежели людей просвещенных. Поскольку наконец все еретики известны были под именем христиан, то не трудно понять, почему бредни духовидцев-валентианцев, коих опроверг св. Ириней, приписываемы были всей Церкви; язычники смешивали все таковые нелепости с православными учением и Христианство казалось им заблуждением людей невежественных и закоренелых в своих предрассудках.
        «Почто, — говорили они (Евсевий, «История...»), — пренебрегает религия столь превосходными обрядами, искони утвержденными примером царей и законодателей и согласием всех греческих и варварских народов, дабы принимать чуждые нравы и со вредом для себя защищать иудейския басни? И пусть бы вы сделались иудеями, но какая глупость служить их Богу не так, как они, а нововымышленным образом, который отвергают сами иудеи, и подчинять себя правилам, каковы вам нимало не свойственны!»
        Нет сомнения, что нравственное учение христиан было самое чистое, и что они жили сообразно со своим учением (Тертуллиан «Апология»). Но учить добродетели и подавать в ней пример поставляли себе в обязанность и философы. В первых веках Христианства многие из них, может быть, из подражания христианам, странствовали даже по свету в намерении просвещать род человеческий. Таковыми слыли Аполлоний Тианский, Музоний и Дамес. Философы издревле пользовались великим к себе уважением; общее было мнение, что они все сказали и никто не смел подумать, чтобы варвары могли иметь большия о чем-нибудь сведения, нежели Пифагор, Платон или Зенон. Скорее соглашались на то, что все, что ни было у них хорошаго, было не свое, а занятое у сих мудрецов знаменитых.
        Притом же философы были гораздо снисходительнее христиан, большая часть их не воспрещала земных удовольствий, а некоторые поставляли в том даже верховное благо. Они дозволяли каждому руководствоваться своим образом мыслей и жить по своей воле, довольствуясь презрением и осмеянием тех, которые не знали философии. Пирронистов было особенно много. Сии люди сомневались во всем, особенно в понимании Божества, Коего не мог объяснить ни один из философов. Они полагали себе за непреложное правило ни о чем не произносить решительного суда, и находили достойным порицания, что люди без знаний, без воспитания, каковы большею частью были христиане, осмеливались положительно разсуждать о предмете, превосходящем человеческий разум. Религии держались они господствующей. Одни в таком случае верили, и самым смешным басням давали таинственные пояснения; другия, усвояя себе познание о Верховном Существе, Виновнике вселенной, все суеверное предоставляли одним невеждам. Эпикурейцы, даже явно вооружавшиеся против народных понятий о богах, не отказывались присутствовать при жертвоприношениях и участвовать в обрядах религии той страны, в которой жили. Общее их мнение было отнюдь не ниспровергать обычаев, освященных законами и временем.
        Вера в многобожие доходила до того, что каждой стране, каждому городу, каждому семейству приписываем был свой бог-хранитель, требовавши особенного себе поклонения. Простой народ, всегда склонный к новизне, думал, что чем большему числу богов и богинь покланяться он станет, чем большее число обрядов совершать будет, тем набожнее сделается. Люди умные и сведущие в делах государственных не препятствовали сему заблуждению, находя оное согласным со своею политикой. Они распространяли в народе мнение, что Рим обязан своим величием единственно покровительствующим ему богам, и что сии боги, конечно, могущественнее прочих богов, так как римляне покорили все страны све-та. Вот почему, когда Христианство совершенно уже утвердилось, язычники не приминули относить к сему нововведению падение империи, вскоре затем начавшееся; а блаженный Августин принужден был написать большое сочинение «О граде Божием» с опровержением этих упреков.

Порядок судопроизводства и казни над христианами

Мужество христиан пред лицем смерти не удивляло язычников. Они привыкли видеть вольных мечебойцев, кои из-за пустой награды, и часто даже совершенно даром, отваживались на смерть среди амфитеатра. Даже многие честные люди налагали на себя руки по маловажным причинам, а некоторые из философов поступали так из тщеславия. Доказательством тому служит Перегрин, коего плачевный конец описан у Луциана. Посему, видя христиан, презирающих мирския удовольствия и помышляющих только о блаженстве жизни будущей, язычники удивлялись, почему они не умертвят сами себя. «Нам скажут, — пишет св. Иустин («Апология»), — перережьтесь, если хотите все, и ступайте немедленно к своему Богу, не причиняя нам более беcпокойства». И Антонин, проконсул Азии, видя христиан, толпящихся возле его судища для принятия мук, воскликнул: «Глупые! если умереть хотите, у вас есть петли и утесы».
        Таким образом, все были против христиан: народ, правительство, невежды, ученые; одни их ненавидели, как обманщиков, злодеев и нечестивцев, другие презирали, как человеконенавистников, сумасбродов и меланхоликов, коих доводило до смерти одно злое упрямство. Предубеждение было таково, что их осуждали по одному имени христиан без всякого иcследования их вины (Св. Иустин Философ, «Апология»), сие имя чернило самые добрые и всем известные качества человека. Обыкновенно говаривали: такой-то человек всем был бы хорош, жаль только, что он — христианин (Тертуллиан, «Апология»).
        Неудивительно, что общая ненависть к христианам воздвигла на них гонения, но нельзя, кажется, без удивления слышать, что римляне, коих законы и поведение признаются ото всех весьма мудрыми и справедливыми, оказывали над подобными им, римлянам, жестокости, в коих удостоверяют нас жизнеописания мучеников,что судии повелевали мучить обвиняемых на своих глазах, на площади, в присутствии всего народа, и столь разнообразили мучения, что они кажутся изобретенными с великим усилием. Небесполезно знать, что в сем случае зависило от их законов и нравов, и что было действием изуверства и политики.
        У римлян производились пред народом все судебные дела. Местом судопроизводства была площадь. Судия сидел под навесом некоей галереи на возвышенном седалище, окруженный чиновниками; пред ним стояли палачи с кольями и пучками лоз, и воины, всегда готовые к исполнению его повелений. Ибо римские судьи заведовали как военною, так и гражданскою частью. За каждое преступление полагалась законная казнь, но не для всех виновных равная: всегда лютейшая определялась рабу, нежели вольному, иноземцу, нежели римскому гражданину. Посему-то и св. апостол Павел усекнут мечем как гражданин, а св. апостол Петр распят на кресте, как еврей. Крест почитался из всех казней позорнейшею. Осужденных на пригвождение ко кресту, обыкновенно, прежде секли лозами и обжигали раскаленным железом или факелами. Допрос производился также всенародно и был исполнен жестокостей: к нему должно относить большую часть мучений, описанных в жизни мучеников, поскольку законы римские дозволяли мучить обвиняемых только во время допроса; здесь-то для исторжения у христиан отречения от их мнимых преступлений употреблялись средства, какия употребляются для исторжения у других признания в их действительных преступлениях (Созомен, «История»). Допрос, сопровождаемый пытками, как то растяжением членов, бичеванием, строганием, жжением, не выходил из употребления даже при христианских императорах. Пример этого можно видеть на Евтропии и Тигрие, коих ненавистники Златоуста, за него единственно, подвергли упомянутым истязанием.
        Считалось обыкновенным наказанием — ссылать низких людей на рудники, как ныне ссылают на каторгу или отдавать их в жертву зверям среди амфитеатра для потехи народа. Кроме того, в разных провинциях были некоторые особенные казни. Весьма вероятно, что судии выдумывали и новые мучения для христиан, наипаче в первых гонениях, когда досада на непрерывное размножение их превращалась в бешенство. Диавол внушал им иногда даже такие средства, кои клонились к погибели более душевной, нежели телесной. Нет примера, чтобы в наказание отдавали девиц на поругание, кроме дев христианских. Любовь к целомудрию, господствовавшая меж христианами, подала повод к вымышлению сей казни; пример оной видим на том мученике, которого мучители привязали к постели в убранной комнате, приставив к нему для искушения некоторую любодейцу, в лице коей он выплюнул свой язык (Блаж. Иероним, «Житие св. Павла»). Но всего более мучеников убито и замучено без всякого судопроизводства, частью от возмущавшейся черни, частью от их личных врагов.

Гонения

Гонение обыкновенно начиналось указом, который воспрещал христианам собрания и полагал известные казни на всех тех, кои не хотят принести богам жертвы. Епископы советовались и убеждали друг друга удвоить молитвы и ободрять народ. Многие из христиан спасались бегством по совету Иисуса Христа (Мат. 10, 23). Самые пастыри и священники разделялись: одни из них уходили, другие оставались с паствою, и всеми мерами старались скрывать себя, потому что их более всего искали, как таких людей, с погибелью которых предполагалось рассеяние общества. Некоторые меняли имена, дабы не так скоро быть узнанными. Другие откупались от гонения деньгами, внося оные с тем, чтобы их оставили в покое, и сим жертвованием давали знать, что они ценят души свои выше всех земных сокровищ (Свят. Петр Александрийский, правило 12).
        Если же кто за деньги доставал себе билет, в коем означалось, что объявитель оного повинуется императорскому указу, такового называли либеллятиком и относили к числу вероотступников, как тайно сознавшегося в идолопоклонстве.
        Правила Церкви запрещали вызываться самому не мучение и делать что-нибудь такое, что могло бы раздражить язычников и возбудить гонение, как то: сокрушение их идолов, поджог храмов, хуление богов и всенародное осмеяние их суеверий. Были, правда, некоторые из свв. мужей, кои поступали т. о., и особенно многие объявляли сами себя («Постановления апостолов»), но общее правило внушало не искушать Бога, а терпеливо отлагать исповедание своей веры до тех пор, пока не потребуют того и не сделают законного допроса. По сему предмету старались избегать двух противоположных ересей. Гностики и Валентиане осуждали мученичество потому, что Иисус Христос умер для искупления нас от смерти, не обращая внимания на то, какую смерть под сим разуметь надлежит. «Это обида для Бога, — говорили они, и если он не приемлет крови козлов и овнов, то неужели Ему угодна будет кровь человеческая?» Маркиониты, напротив, с нетерпением бросались на мучения из ненависти к плоти и Творцу ея, т. е. по их словам, злому началу. По сим двум крайностям производилось испытание над всеми пострадавшими за веру, дабы судить, должно ли их причислить к лику мучеников или нет; что, кажется, было началом церковных святцев.
        Схваченных христиан приводили к судье, который со своего седалища делал им допрос. Если кто отрекался Христианства, того обыкновенно отпускали в той уверенности, что истинный христианин никогда не отречется, или со времени отречения перестанет уже быть христианином. Для удостоверения в том иногда заставляли отрекающегося тут же совершить какой-нибудь идолослужебный обряд или произнести какую-нибудь хулу на Иисуса Христа. Если же кто отвечал, что он христианин, такового старались привлечь к идолам сперва ласками и обещаниями, потом угрозами, наконец, мучениями. Употребляли даже хитрость, заставляя его насильно сделать что-нибудь нехристианское, дабы после уверить, что от сего поступка ему уже невозможно отречься. На площади, где производили суд, всегда стояли какой-нибудь идол и жертвенник. На глазах обвиняемого приносили жертву и заставляли его вкушать от оной; в случае же сопротивления, насильно клали ему в рот мяса и вливали вина — оставшееся после жертвоприношения; и хотя христиане знали, что не входящее в уста, но исходящее из сердца сквернит человека (Мат?. 15, 11, 18), однако же употребляли все усилия, чтобы не подать ни малейшего соблазна другим, имеющим слабую веру (Свят. Петр Александрийский, правило 14). По сей причине некоторые соглашались жечь свою руку, держа в ней горячие угли с фимиамом, дабы, сбросив оные, не подать вида, что они приносят фимиам, как-то известно о св. Варлааме, коему свят. Василий Великий сочинил похвальное слово (Беседа 18).
        Обыкновенно муки были следующие: растягивание на коньке посредством веревок, привязанных к рукам и ногам, и с обоих концов поднимаемых блоком; вешать за руки с тяжестью, привязанной к ногам; сечь розгами, или палками, или плетью с железными острыми наконечниками, называемую скорпионом, или кнутом из сырой кожи со свинцовым наконечником. От сих побоев многие умирали. Других, растянувши, жгли и строгали когтями и гребнями железными до того, что часто обнажались, ребра и самые внутренности, и пламя, входя в тело, душило страдальцев. Чтобы сии раны сделать более чувствительными, их нередко натирали солью и уксусом и растравливали, как скоро начинали они подживать.

Акты мучеников

В продолжение сих мучений беспрестанно спрашивали мучимого. Все, сказанное судиею и судимым, слово в слово записывалось писарями, отчего оставались письменные допросы, гораздо вернейшие тех, какие составляют ныне (в начале XIX века — Д. К.) судии уголовной палаты. Поскольку у древних искусство писать посредством сокращенных знаков, из коих каждый означал свое слово, доведено было до великого совершенства, то скорописцы, на-ходившиеся при судиях, успевали писать за говорящими и употребляли не другие, а именно сказанные слова, соблюдая при том форму личного разговора, между тем, как в нынешних письменных допросах все речи приводятся в 3-м лице и излагаются соответственно слогу самого приказного.
        Сии-то письменные допросы называли актами. Христиане домогались иметь с них списки и покупали их за дорогую цену. По сим актам и собственным каждого замечаниям составлялись описания мученичеств, и, по общем одобрении, хранились в церквах. Сказывают, что папа Климент учредил в Риме семь нотариев, из коих каждый имел означенную обязанность в двух частях города, и св. Киприан во время гонений советовал прилежно замечать день, когда кто окончит свое мучение. К сожалению, не все акты мучеников уцелели до наших времен.
        На допросах часто принуждали христиан к объявлению их сообщников, т. е. других христиан, особенно епископов и священников, которые их учили, и диаконов, которые им помогали; и к выдаче священных книг, о сем последнем язычники старались наипаче во время Диоклетианова гонения, полагая наверное, что с истреблением книг христианских уничтожится самая их религия. Для сего они ходили с обыском даже по церквам, по домам чтецов и частных людей и жгли все книги, какие только им попадались в руки. При всех однако ж истязаниях, христиане были столь молчаливы, что у них ничего нельзя было допытаться. «Бог, — говорили они, — научил нас, Бог нам помогал, а Св. Писание заключается в нашем сердце». Ежели какие слова выходили из уст мучеников, то разве для прославления Бога и для испрошения Его милосердия и помощи.

Темницы

После допроса тех, кои твердо стояли в исповедании Христианства отводили на казнь, или, что также случалось весьма часто, сажали в темницу для производства над ними новых пыток и новых мучений. Впрочем, самые темницы были мучением своего рода; для исповедников Иисуса Христа нарочно выбирали самые темные и самые смрадные из них. Христианам сковывали руки и ноги; на шею надевали рогатку, на ноги колодку, дабы оные, когда страждущий лежал на спине, были или подняты вверх или расперты. Иногда посыпали пол в темнице мелко битыми черепками или стеклом, и клали христиан там нагими и покрытыми ранами. Иногда, нарочно растравляли их раны и морили их голодом и жаждою; иногда пеклись о поддержке сил их и восстановлении здоровья, но с тем, чтобы снова их мучить. Не позволялось им ни с кем разговаривать, так как известно было, что они, находясь в сем состоянии, обращали многих неверных, нередко даже тюремщиков и стражей темничных. Напротив, велено было впускать к ним тех, против коих, казалось, не устоит их мужество:отца, мать, жену, детей, коих слезы и умилительные речи служили для них своего рода пыткою и часто опаснейшею самих мучений. Если какая заключенная была беременна, то совершение над ней казни, по законам, отлагалось до ее родов, как то случилось со св. Фелицатою.
        Несмотря на все препятствия, Церковь преимущественно заботилась о сих свв. узниках («Постановления апостолов»). Диаконы часто навещали их, с готовностью исполнить их поручения и с приношением для них всего нужного. Прочие христиане приходили также с утешениями и ободрениями. Они благословляли их муки и объявляли желание участвовать в них; лобзали их оковы, перевязывали их раны и снабдевали всеми нужными вещами: постелями, платьем и съестными припасами (Тертуллиан, «О посте»). Верные ничего не щадили при сем случае. Чтобы получить свободный пропуск, они дорого платили стражам и тюремщикам, просиживали тут целые ночи в ожидании минуты, благоприятствующей их желаниям. Когда удавалось им войти, тогда сии темницы, освященные присутствием мучеников, казались им церквами; они в них молились и священники совершали Евхаристию, дабы исходящих из сего мира напуствовать Телом и Кровию Иисуса Христа, как говорит св. Киприан (Письма 5, 6). Если заключенный был епископ или священник, то верные собирались к нему, чтобы пока можно, принять от него причастие и взять оное домой. При сем случае часто епископы за неимением престола, совершали таинство на руках диаконов, а знаменитый мученик Лукиан Антиохийский совершил оное на своей груди, не могши по причине крепких уз даже поворотиться. Из сего можно судить, какую силу имели поучения, произносимые за сими литургиями. Церковь взирала на свв. узников, как на уже почти увенчанных на небе. Они были в таком уважении у духовных властей, что одно их слово испрашивало прощение тем, кои по малодушию впадали в идолопоклонство.

Попечение о мощах

"Христиане следовали за мучениками на площадь, где производились пытки, и на место самой казни. Сия последняя обыкновенно совершалась за городом, и для большей части мучеников, вытерпевших пытки, состояла в отсечении главы. Верные во множестве стекались смотреть на сие зрелище и укрепляли себя примером умирающих. Они запоминали последние их слова, состоявшие обыкновенно в молитвах, каковы: молитва св. Поликарпа, сообщенная в послании Смирнской Церкви (Евсевий, «История...»), и гимн св. Афиногена, богослова того же века, торжественно петый им и пред восхождением на костер, и оставленный в письме к его ученикам. Нередко присутствующие ободряли мучеников. Ориген в сих случаях много раз подвергал опасности свою жизнь (Евсевий, «История...»), а многие и действительно пострадали за убе-ждение к тому других, как то видно из послания св. Дионисия Александрийскаго.
        Верные не страшились подходить к мученикам, когда их мучили, дабы полотенцем или губкою собирать кровь, истекавшую из их ран и хранить ее в склянках, которые ставили в гроб. Сие известно из рассказа о Семи Греках, кои были убиты единственно за сей сбор крови св. Власия, и о учениках свят. Киприана, кои по отсечении ему главы приставляли к телу его полотенца для приема крови (Диакон Понтий). Не с меньшим тщанием они уносили трупы мучеников или собирали останки их, поскольку оставались от них одни кости и пепел, например, после сожжения или съедения оных зверями. Они не жалели денег для выкупа их из рук палачей, дабы погребсти оные с честью. Таковое усердие нередко стоило им жизни. Многих убивали за то, что они лобзали тела мучеников, или препятствовали надругаться над ними после их смерти, или отыскивали их, или погребали; иных низвергали в смрадные места в то самое время, как они оттуда вытаскивали свв. тела. Св. Феодот, содержатель гостиницы, умерщвлен был за то, что вы-тащил тела Семи Дев из пруда, в который они были брошены. Ученики св. Игнатия обратно отнесли его мощи из Рима в Антиохию. Сие попечение о мощах было причиною злости, с какою язычники истребляли тела мучеников после их смерти, думая тем подорвать надежду воскресения (Евсевий, «История...»). «Вы самообольщаетесь, — говорили они христианам, — что ваши тела уцелеют до того дня, когда полагаете снова с ними соединиться и надеетесь, что их набальзамируют и станут беречь в драгоценных ризах жены, зараженные вашим безумием. Мы знаем, что сделать, чтобы того не допустить». В самом деле, они их бросали на съедение зверям вместе с трупами мечебойцев или других преступников, спускали с камнями под воду; сжигали и пепел развевали по ветру. Но, несмотря на все их предосторожности, большая часть мощей уцелела, ибо усердие верующих было в сем отношении гораздо деятельнее и прозорливее злобы язычников. Гробы, в коих почивали мощи, становились предметами почитания. Много святых пострадало за то, что их заставали бдящими или молящимися на могилах мучеников или совершающими в честь их празднество, каковое, по свидетельству Тертуллиана и Киприана, производилось ежегодно (Тертуллиан, «О венце»; Свят. Киприан, Письмо 34).

Исповедники

Тем, коих освобождали от смертной казни, назначалась ссылка или обыкновенная, или известная у римлян под названием депортации, бывшая тягостнейшею самой смерти. Преступника ссылали на отдаленные острова или в пустыню. Первый род определялся для наказания людей высшего сословия, второй — для среднего класса, а самого низкого звания людей осуждали на публичные работы, и большею частью на рудники. Сим общественным рабам обыкновенно полагали на лбу клеймо, дабы, в случае побега, можно было их по оному распознать. Их всегда держали в оковах; кормили и одевали весьма скудно, к тому же часто били и калечили; словом, состояние их было не что иное, как продолжительное мучение. Христиане считали главною обязанностью помогать им и по возможности облегчать их бремя («Постановления апостолов»). Кто в сем состоянии умирал за веру, такового признавали мучеником, а тех, кои возвращались из ссылки или рабства, относились к числу исповедников; ибо имя сие давалось всем тем, кои что-нибудь потерпели за веру, или просто тем, кои всенародно исповедывали оную пред судьями. Таковые пользовались отменным к себе уважением до самого конца жизни и часто в награду возводимы были на высшие степени иерархии.

Отлучение от Церкви

На тех, кои не устояли во время гонения и отреклись от веры, хотя бы по слабости к нестерпимости мук, называли падшими и отлучали от Церкви, если они не спешили загладить своей вины общественным покаянием. Отлученному воспрещалось не только участие в таинствах, но и сам вход в церковь и всякое общение с верующими («Постановления апостолов»). С ними не ели, не разговаривали и бегали его как заразы. Апостол Павел повеле-вает чуждаться порочных христиан гораздо более, нежели самих язычников, от коих невозможно было совершенно отделиться, не выйдя из мира (I Кор. 5, 9-10). Так поступали не только с вероотступниками, т. е. возвращавшимися в идолопоклонство, но и с еретиками, и со всеми явными грешниками. Ибо и в лучшие времена Церкви были между христианами грешники, как это видно из жалобы апостола Павла на коринфян, из коих многие не покаялись в своих непотребствах (II Кор. 12, 21) и на филиппийцев, из коих многих назвал он врагами креста Христова (Филип. 3, 18). Таковых отлучали от общества верующих: только епископы и священники могли иметь с ними общение, и то, когда была некоторая надежда обратить их; впрочем, и за них также молились. Так поступали с нераскаянными грешниками.

Покаяние

Напротив, раскаивающихся принимали с великою радостью, хотя и не без осторожности. Им давали заметить, что это милость, которую нелегко получить, и некоторое время испытывали, подлинно ли покаяние их есть искреннее и твердое. Епископ сам налагал покаяние за смертные грехи. Он разбирал, можно ли согрешившего еще допустить к покаянию, на сколько времени оное продолжить, лучше ли сделать оное скрытым или явным, будет ли служить к назиданию верующих, если заставить его исповедываться пред всеми (Ориген, «Беседа вторая на псалом 38-й»). Ибо обыкновенная исповедь совершалась наедине в присутствии одного священника. Неохотно допускали к покаянию молодых людей, заключая от непостоянства их возраста, что обращение их было ненадежное. Сомнительным также казалось обращение тех, кои просили покаяния в болезни, и потому по выздоровлении обязывали их выдержать весь подвиг покаяния.
        Многие несли общенародно покаяние так, что никто не знал, за какие грехи оно наложено; многие совершали сей подвиг тайно, даже за тяжкие преступления (Блаж. Августин, «Письмо 118»), как например замужние женщины за прелюбодеяние, неизвестное их мужьям, и другие, коих открытое покаяние послужило бы соблазном, и коим всенародное признание в грехе стоило бы, может быть, жизни (Свят. Василий Великий, «К Амфилохийцам»). Впрочем, пост, молитва, бдение, лежание на земле, даже из одной набожности, были столь обыкновенны между христианами, что никому не приходило на мысль допытываться, почему тот или другой это делал. Срок покаяния соразмеряем был тяжести преступлений, но не во всех Церквах и не во все времена был одинаков. Древния покаянные правила были самые строгие. Свят. Василий полагает 2 года за воровство, 7 лет за невоздержание, 11 за клятвопреступление, 15 за прелюбодеяние, 20 за человекоубийство, целую жизнь за отпадение от веры (Там же).
        Осужденные нести общенародное покаяние приходили в 1 -и день Великого поста к дверям церкви в бедных, нечистых и разодранных рубищах (Созомен, «История»; Тертуллиан, «О покая-нии»), ибо так одевались древние в знак сетования, не только иудеи, но и греки, и римляне, даже в конце IV века. По вступлении в церковь, они брали из рук настоятеля пепел для посыпания им главы, и власяницы (Свят. Иоанн Златоуст, «Об умилении»); потом лежали, простершись на полу, пока настоятель, клир и весь народ молились за них с коленопреклонением. Настоятель после некоторого увещевания объявлял им, что он полагает нужным на время изгнать их из церкви, подобно как Бог изгнал Адама из рая за его преступление, ободряя вместе с тем и поощряя их подвизаться с упованием на милосердие Божие. За сим он действительно высылал их из церкви, коей дверь по выходе их тотчас затворялась. Кающихся обыкновенно содержали в уединенном месте и обязывали к разным тяжким подвигам. Их заставляли поститься каждый день, или весьма часто, на хлебе и воде, или как-нибудь иначе, смотря по их греху, по их силам и по их ревности. Заставляли долгое время молиться на коленях или падши ниц; бодрствовать, спать на голой земле, раздавать посильную милостыню. В продолжении покаяния они воздерживались не только от забав, но и от самих разговоров, сношений по делам, и всякого общения даже с верными без крайней нужды (Свят. Амвросий, «О покаянии»). Выходили они только в праздничные и постные дни, дабы по обыкновению занять место у врат церковных, что соблюдали какое-то время. Потом позволялось им входить для слушания чтений и поучений, но с обязательством выходить опять перед молитвами. После сего их допускали и молиться с верными, но падши ниц; наконец, они молились стоя, подобно прочим. В церкви от прочего числа верных отличались они еще и тем, что становились на левой стороне. Таким образом, было четыре рода кающихся, или, вернее, четыре рода степени покаяния: плач, слушание, повержение ниц и стояние. Все сии степени становятся известными со времени Григория Чудотворца, около 260 г.
        Например, убийца четыре года находился среди плачущих (Свят. Василий Великий, Канон 56, «Прибавление к письму Григорию Чудотворцу»), т. е. приходил ко вратам церкви в часы бого-служения и становился на дворе, не на паперти, а под открытым небом. Он облекался во власяницу, посыпал главу пеплом и отпускал власы. В сем виде умолял он верных, кои шли в церковь, чтоб они сжалились над ним и помолились за него; и действительно, вся Церковь молилась за кающихся (Свят. Амвросий, «О покаянии»), подобно как она делает сие и теперь в Четыредесятницу. Следующие пять лет находился он в числе слушающих: всходил на крыльцо церкви для слушания поучений, но оставался на паперти с оглашенными и сходил опять пред началом молитв. После сего он вступал в 3-й разряд и молился с верными, но на том же месте, т. е. подле дверей, простершись на полу, и выходил с оглашенными. Пробыв 7 лет в сем состоянии, он переходил в последнее, продолжавшееся 4 года, в коем уже молился, подобно прочим, стоя, но еще не мог делать приношений и приобщаться. Наконец, по истечении 20 лет покаяния, допускали его к причащению Св. Таин.
        15 лет прелюбодея проходили так же, смотря по расчислению. 4 года он был плачущим, 5 лет слушающим, 4 — простертым ниц, 2 — молящимся стоя (Свят. Василий Великий, Канон 84, 85). По сим двум примерам можно судить и о прочих родах грешников. Во все время покаяния епископ часто навещал кающихся, или посылал к ним священника, дабы узнавать о них и с ними поступать применительно к их расположениям, которые наблюдаемы были с великой точностью («Постановления апостолов»). В одних возбуждал он рвение или страх, другим подавал уте-шение; вообще лечение соизмеряемо было душевным состоянием сраждущего и с его болезнью. Ибо епископы на покаяние смотрели, как на духовное лечение. Они знали, что врачевание душ требует еще большей опытности присмотра, терпения и приспособления, нежели лечение тела, и что не иначе можно истребить порочные навыки, как чрез долгое время и правильный образ жизни. Они опасались, чтобы грешников не привести в отчаяние чрезмерною строгостью, и таким образом не подать им повода снова отойти в язычество. Но, с другой стороны, они умеряли их нетерпение, зная сколь вредные следствия имеет преждевременная решительность; совершенное прощение от них приобреталось только слезами и действительными изменением нравов, когда просьбами, а тем менее угрозами. Трудно было устрашить пастырей Церкви, привыкших противостоять гонениям язычников. Главное их правило состояло в том, чтобы заботиться всеми силами о спасении других, но чтобы и не погибнуть вместе с нераскаянными (Свят. Амвросий, «О покаянии»). Посему кающийся переходил с одной степени на другую не иначе, как по приказанию епископа, и проходил непременно все степени покаяния. Впрочем, время сего прохождения сокращалось, если того требовали особые причины, как то необыкновенное преуспевание кающагося, болезнь, угрожавшая смертью, или гонение (Свят. Киприан, «Письмо 51»). Ибо в сих случаях опасались, чтобы не оставить кого-нибудь умереть без приобщения. Сие разрешение на сокращение церковного покаяния во время гонения часто давалось по ходатайству исповедников, находящихся в темницах или ссылке. Ежели кающийся умирал в подвиге покаяния, не получив еще разрешения, то сие не препятствовало иметь уверенности в его спасении; за него молились и приносили св. жертву.
        Когда епископ решал положить конец покаянию грешника, то сие обыкновенно делал в конце Великого поста, дабы кающийся начал вновь причащение Св. Таин со Светлого Воскресения. В Великий Четверток кающиеся приходили к церковным дверям. Настоятель, по прочтении за них многих молитв, повелевал им взойти, склоняясь на убеждения архидиакона, который представлял, что настоящее время есть время милосердия, и что справедливость Церкви требует принимать заблудившихся овец тогда, как она умножает свое стадо новокрещенными. После сего настоятель напоминал им о милосердии Божием, о перемене, какую они должны впоследствии показывать в своей жизни, и в знак того, что они дают обещание, повелевал им поднять руку. Наконец, преклоненный молениями Церкви и убежденный в их обращении, он давал им торжественное разрешение. Тогда они остригали власы, снимали с себя одежду кающихся и снова начинали жить, как прочие верные. Без сомнения сии внешние обряды не были во все времена и во всех местах одинаковы; но они всегда клонились к одной цели и весьма сильно давали чувствовать тягость грехопадения и трудность исправления. «Если бы человек, — говорил блаж. Августин, — вдруг возвратился бы в прежнее состояние, откуда ниспал, то сие бы было знаком, что он грехопадение считает игрушкою».
        Если в продолжении покаяния кающийся впадал в новый грех, то он обязывался снова начать покаяние; ежели усматривали, что он нимало не исправлялся, нимало не переменил нравов, то его оставляли на той же степени, а ежели он впадал в смертный грех уже после разрешения, в таком случае для него более не было таинства причащения. Ибо общенародное покаяние полагалось только один раз; оставалось только за него молиться и увещевать его к обращению и упованию на милосердие Божие, которое беспредельно (Блаж. Августин, «Письмо к Македонянам»). Вообще покаяние теряло свою цену от частых вторичных падений. Были преступления, за кои покаяние, и со всею строгостью исполняемое, продолжалось чрез целую жизнь и после коих Св. Дары сообщались не иначе, как пред смертью. Покаяние возбранялось таким вероотступникам, кои откладывали оное до смертного часа, и в предписывании его прочим грешникам принимаема была большая осторожность, чтобы побуждением к нему не был единственно страх вечных мук. Те, кои однажды находились уже в числе кающихся, хотя получали разрешение и мир, не имели права ни на какия поручения, ни на какия церковные должности, и если священник или клирик совершал преступление, достойное всенародного пока-яния, то лишался своего сана, т. е., воспрещая ему навсегда исправление его должности, низводили его в состояние простых мирян, но не возлагали на него другого покаяния, как из уважения к священному сану, так и потому, чтобы не наказывать за одно преступление дважды («Апостольския правила», 24).
        Кому сии древние правила покажутся чрезмерно строгими, тот должен припомнить, что в то время грехи, заслуживающее означенного покаяния, между христианами были редки. Как ныне люди хорошо воспитанные и образованные неспособны бывают к таким порокам, которые привлекают на себя месть законов и бесславие всенародного наказания, так между христианами, верно знавшими и строго исполнявшими свои обязанности, считалось редкостью, если кто из них совершал прелюбодеяние, убийство или другой какой-либо смертный грех. Сами язычники свидетельствовали, что христиане отрекались преступных удовольствий. Именно в том судия упрекал св. Африю, и Ориген пишет, что тяжкие пороки вообще неизвестны истинным христианам («Против Цельса»). Тертуллиан утверждает («Апология»), что верных от еретиков отличить можно по самому образу жизни, и смело упрекает язычников, что их темницы наполнены или подобными им язычниками или христианами, виновными единственно в том, что они христиане... «Ежели они виновны в чем другом, — продолжает он, — то уже не суть христиане. Невинность для нас есть совершенная необходимость».

Аскеты и девственницы

Были христиане, кои не по обязанности, но добровольно налагали на себя все суровости покаяния, подражая пророкам и св. Иоанну Крестителю, и желая подвизаться в благочестии, как говорил апостол Павел, посредством изнурения и порабощения своего тела (II Тим. 4, 7; I Кор. 9, 27). Их называли аскетами или подвижниками. Они обыкновенно вели затворническую жизнь, хранили целомудрие и сверх обычной христианской воздержанности соблюдали чрезвычайные посты, как то: сухоядение и совершенное говение по два-три и более дней подряд. Они приучались носить власяницу, ходить босыми ногами, спать на земле, проводить без сна большую часть ночи, читать непрестанно Св. Писание и молиться столь часто, сколь было возможно. Из среды сих аскетов выходили многие знаменитые епископы и славные учители Церкви. Ориген принадлежал к сему роду и смотрел на оный, как на высшее сословие между христианами (Евсевий, «История...»).
        Было также великое число дев, кои или по совету родителей, или по собственному расположению посвящали свое девство Богу. Они жили как аскеты и ни во что вменяли девство, если оно не сопровождалось самоумерщвлением, молчанием, затвором, нищетою, трудом, постом, бдением и непрестанною молитвою (Блаж. Иероним, «Письмо о подвижниках»). Тех не считали истинным девственницами, которые хотели еще участвовать в мирских удовольствиях, даже самых невинных, как-то посещение больших собраний, искусство говорить приятно и блистать остроумием; еще менее считали девственницами тех, кои, из желания казаться пригожими, любили наряжаться, напрыскиваться духами, носить длинные платья и выступать мерным шагом. Св. Киприан почти ничего другого не требует от дев христианских, кроме того, чтобы они презирали пустые наряды и все вещи, изобретенные для красоты («Слово о девственницах»). Он знал сильное пристрастие девиц к сим безделушкам и вредные последствия от того происходящие. В первых веках христианские девы, посвящавшие себя Богу, оставались большею частью у своих родителей, или жили отдельно по 2-3 вместе, никуда не выходя кроме церкви, где для них было особое место, отдельное от других женщин, Если которая из них нарушала свой св. обет желанием замужества, таковая должна была прежде подвергнуться покаянию.

Вдовицы и диакониссы

Вдовицы, решавшие не вступать во второй брак, жили почти также, как девственницы, в посте, молитве и прочих упражнениях жизни подвижнической. Но они не были так уединены, ибо занимались внешними делами, как то посещением и лечением больных, узников, в особенности мучеников и исповедников, питанием нищих, приемом и угощением странных, погребением умерших и вообще всеми делами любви. Правда и замужние христианки старались делать то же и выходили из домом единственно для какого-нибудь доброго дела или в церковь (Тертуллиан, «К женам»). Но вдовицы, были гораздо свободнее, исключительно сему себя посвящали; богатые же из них раздавали великие милостыни, а бедных питала Церковь.
        В диакониссы избирали вдовиц престарелых, т. е. 60-ти лет, впоследствие стали определять и 40-летних, но всегда разсудительнейших и известнейших по многим опытам братолюбия («Постановления апостолов»). На сию степень возводили иногда и девственниц, и тогда называли их уже вдовицами. Диакониссы посвящаемы были чрез рукоположение (Там же), и считались в клире, поскольку они по отношению к женщинам отправляли должность диаконов.
        Должность диаконисс состояла в том, чтобы посещать лиц своего пола, коих бедность, болезнь и другое какое несчастье сделало достойными попечения Церкви. Они наставляли оглашенных женщин или, лучше сказать, повторяли им слышанный наставления. Они приводили их к крещению, помогали им раздеваться и одеваться после крещения, а также руководили их на пути христианской жизни некоторое время. В церкви они становились у дверей на женской стороне, и наблюдали, чтобы каждая из предстоящих занимала свое место и стояла тихо и скромно. Диакониссы отдавали отчет во всех своих делах епископу и по его приказанию священникам и диаконам. Главная услуга их состояла в том, что они давали настоятелю церкви знать о нуждах прочих женщин и под его присмотром исполняли то, чего сам он не мог бы сделать без нарушения благопристойности.
        Епископы имели все терпение и осторожность, чтобы управлять всеми сими служительницами Церкви, чтобы содержать их в бодрости и деятельности, необходимых по их званию, но трудных по их летам, чтобы не допускать их делаться или чрезмерно снисходительными и легковерными или мнительными и недоброжелательными, сердитыми и суровыми до излишества. Сколько нужно было внимания, чтобы под предлогом наставления в христианской вере они не предлагали своих собственных толков и своего умничания, чтоб не говорили без должного внимания о Св. Таинствах и не рассеивали заблуждений и басен, чтобы не были болтливы и легкомысленны. Сколько надлежало иметь великодушия, чтобы исправлять и переносить их недостатки: сетование; ревнивость, зависть, злословие, ропот на самих пастырей, словом, все неприятные свойства, какие обыкновенно сопутствуют слабому полу и возрасту, особенно когда к тому присоединяется бедность, болезнь или что-нибудь другое, сему подобное (Свят. Иоанн Златоуст, «О священстве»).

Попечение о бедных

Церковь пеклась о бедных всякого возраста и пола. Но бедными не считались те, которые могли трудиться, поскольку таковые в состоянии были не только содержать сами себя, но и другим бедным подавать пособие. Да и закон гражданский возбранял между нищими находиться здоровым. Посему, если то были вольные люди, им давали казенные земли для обработки; если рабы, их отпускали на волю. Подобным образом поступали с подкинутыми детьми: их отдавали в дом общественного призрения. Таким образом, почти не было других нищих, кроме престарелых невольников, коих при всей неспособности к службе, бесчеловечные господа не отпускали на волю, кроме лишенных зрения, безногих и других увечных.
        О сих-то имели попечение христиане. Пруденций дает нам понятие об оных, когда изображает тех бедных, на коих св. Лаврентий указал префекту Римскому, как на церковные сокровища («О венце»). Христиане столь же много пеклись о детях, особенно сиротах, оставшихся после мучеников, потом о приемышах и о всех тех, коих имели возможность воспитывать в истинной религии. Столь ревностное попечение о бедных имело целью посредством благ временных сообщить блага вечные и духовные. Вот почему в сем случае всегда предпочитали христиан неверным и между христианами снабжали добродетельнейших, а необещающим исправления, отказывали в пособии. Пожертвования в пользу бедных принимались не от всех без разбора. Так отдавались обратно приношения отлученных от Церкви и грешников уличенных, как то: ростовщиков, прелюбодеев и распутных женщин. Скорее соглашались терпеть нужду, нежели принять пособие из нечистых рук, твердо уповая на небесный Промысел, который мог предотвратить недостаток иным образом.
        Каждая Церковь имела значительную казну для вспоможения бедным, для принятия странных, для погребения и прочих общественных издержек, каковы: содержание клира, освящение, покупка свв. сосудов. Римская Церковь при папе Корнилие около 250 г. содержала 154 клирика и более 1500 нищих (Евсевий, «История...»). Кроме того, во все продолжение гонений отсылала великия пожертвования областным церквам, претерпевшим нужду и исповедникам, осужденным на рудники (Евсевий, «История...»). На сии нужды употреблявшаяся церковная казна в 3-х первых веках состояла из домашних уборов, съестных припасов, одежд и денег (Тертуллиан, «Апология»), словом, из всего того, что приносили верующие каждую неделю, или каждый месяц, или когда кто хотел, потому что на таковые приношения не полагалось ни срока, ни закона.
        Впрочем, считалось богоугодным делом посвящать Церкви начатки и десятины с полей и стад, на содержание клириков и бедных. Сии приношения отдавались епископу или диаконам, отсюда для алтаря отлагались только хлеб и вино, как вещество для Св. Жертвы. Кроме того, при некоторых церквах находилось недвижимое имущество до гонений, потому что когда прекращались гонения, оные имущества церквам были возвращаемы, о чем свидетельствует указ Константина и Ликиния в 313 г. (Евсевий, «История...»).
        Вот те церковные сокровища, коих только жаждали язычники и кои находились между причинами гонений, как то доказывает пример св. Лаврентия. Диаконы заведовали церковною суммою. Их должность была в том, чтобы принимать все приносимое на общие потребности Церкви, полагать в безопасное место, беречь верно и раздавать по назначению епископа, когда сей чрез них узнавал об известных нуждах («Постановления апостолов»). Таким образом, к должности диаконов относилось наведываться о разных нуждах, иметь точные списки как клириков, так девственниц, вдов и прочих бедных на содержании Церкви. На них лежала обязанность испытывать вновь поступающих и смотреть за поведением уже принятых на общее содержание, дабы знать, достойны ли сего те и другие. Их же дело было назначать жилище приезжим и давать знать, кому и как угощать оных надлежало. Миряне сносились с ними, когда хотели просить о чем епископа или довести что до его сведения, не смея прийти к самому из почтения и опасения его обеспокоить («Постановления апостолов»). Посему жизнь диаконов была самая хлопотливая. Им часто надлежало ходить по городу; и вот причина, почему они не носили ни епанчей, ни длинных ряс, как священники («Постановления апостолов»), а только полукафтаны и далматики, для большого удобства в действии и движении.

Странноприимство

С попечением о бедных христиане наравне уважали странноприимство, во-первых, потому, что всякого единоверца, кто бы он ни был, считали своим другом и братом, во-вторых, потому, что Иисус Христос весьма превозносил сию добродетель (Мат?. 25, 35). Как скоро пришелец объявлял, что он держится православной веры и находится в союзе с Церковью, тотчас его принимали с отверстыми объятиями, помышлявший отказать ему в убежище имел опасение, чтобы не отринуть в нем Самого Иисуса Христа; впрочем нужно было, чтобы пришедший прежде дал знать о себе. Для сего-то христиане, отправлявшиеся в путь, брали от своего епископа свидетельства, кои распознавались по некоторым на них приметам, для одних христиан известным. В сих свидетельствах означалось, кто путешествующий, правоверный ли он, или после отпадения и отлучения примирившийся с Церковью, или оглашенный, или кающийся, или клирик и какой степени. Кроме того посылались просительные письма о принятии с особым усердием некоторых почетных лиц, как то исповедников и учителей, или и простых людей, но имевших нужду в особенным покровительстве.
        Первым действием странноприимства было омовение ног у странников. Сей обычай, явствующий из многих мест Писания, был необходим для древних, смотря по образу тогдашнего обувания. Посему-то и у св. ап.Павла омовение ног поставляется наряду с принятием странных (I Тим. 5, 10). Если странник был из правоверных, то он молился с живущими в доме и получал все домашние почести, как то читал молитву, садился на первое место, давал наставление домочадцам. За счастье почиталось принять его в дом, и трапеза, в которой он участвовал, казалась оттого гораздо священнее. Служителям Церкви воздавалась честь, со-ответственная их степени; и если путешествовал епископ, то его в каждом месте просили отслужить литургию и сказать поучение в свидетельство того, что он принадлежит к единому союзу священства и Церкви («Постановления апостолов»). Так папа Аникита поступил со св. Поликарпом (Евсевий «История...»). Были святые, кои за странноприятие служителей Церкви и других, приходивших для проповеди Евангелия, потерпели мученическую смерть, как повествуют о знаменитом Албане в Англии и Жонтиано в Амвене. Христиане были гостеприимны и к самим неверным. Так они исполняли с великим усердием повеления государя о принятии на квартиры солдат, офицеров и других путешествовавших по казенной надобности и о доставлении им съестных припасов. Св. Пахомий, служивший с малых лет в римском войске, отправлялся некогда со своим полком по морю и пристал к одному городу, где весьма удивила его встреча жителей, кои принимали их с таким дружелюбием, что как-будто были их старинные друзья. Он спросил, что это за люди, и ему сказали, что это люди особой веры, называющиеся христианами. Тогда родилось в нем желание узнать их учение, и сие было началом его обращения.

Больные

Христиане весьма заботились о посещении больных, столько похваляемом в Евангелии (Мат?. 25, 36). Во время жестокой язвы, опустошавшей Александрию, при императоре Валериане они показали беспримерные опыты любви к своим гонителям и с таким усердием ходили около больных, что многие из духовных и мирян оттого умирали и сподобились чести мучеников (Евсевий «История...»). Священники приходили к больным христианам с утешением, молитвою и Свв. Дарами. Причастие давалось больным иногда под видом только хлеба и, в случае нужды, могло быть приносимо даже мирским человеком, как то видно из истории старца Серапиона (Евсевий «История...»). Кроме елеопомазания, установленного св. апостолом Иаковом, часто врачевали больных другим освященным елеем, который давался без различия верным и неверным от духовных и мирян, получивших дар чудотворения. Иногда на сие употреблялось масло из лампад, горевших пред гробами мучеников.
        Так как многие из язычников ничего не ожидали после смер-ти, то они взирали на нее как на зло, отнимавшее у них блага временные, или как на уничтожение бытия, освобождения их от всех зол настоящих. Никого почти не было, кто бы верил рассказам стихотворцев о казнях и наградах другой жизни. Таким образом, отнюдь не думали делать какие-либо увещевания умирающим, а старались только развлекать их, и сии со своей стороны напрягали последние силы к продолжению земных удовольствий. Их правило, как свидетельствует св. Павел, согласно с Исаиею, было следу-ющее: «будем есть и пить, ибо завтра умрем» (Ис. 22, 13; I Кор. 15, 32). На сем-то правиле основывались едва ли не все нравоучения Горация. Смерть Петрония в царствование Нерона есть разительнейший того пример. Люди с лучшими нравами подкрепляли себя утешениями философии и старались умереть спокойно.
        Христиане, быв совершенно других правил, взирали на смерть, как на переход к вечности. По сей причине, живя большею частью долго, они ее желали более, нежели боялись, и не столько чувствительно огорчались потерею своих родственников и друзей, сколько утешались их вечным блаженством и упованием свидания с ними на небе.

Похороны

Для большего свидетельства своей уверенности в воскресении, христиане прилагали великое старание о погребении умерших и на сии случаи тратились гораздо более, нежели на прочие нужды. Они не сжигали тел, как греки и римляне, не следовали суеверному любопытству египтян, у коих хранились оные в домах, набальзамированные и открыто лежащие в ложах. Св. Антоний вывел сие обыкновение, еще существовавшее в его время.
        Христиане в обрядах погребения подражали иудеям. По омо-вении умершего они его бальзамировали, и при сем случае, как замечает Тертуллиан («Апология»), употребляли гораздо более благовоний, нежели сколько оных употребляли язычники в своих жертвоприношениях. Потом обвивали его тонким полотном или шелковою материей, иногда же облекали в драгоценную одежду. После сего оставляли его на три дня открытым, имея, впрочем, неусыпный за ним присмотр и стоя подле него на молитве. Наконец, несли его в могилу, сопровождая тело множеством свечей и факелов, пением псалмов и гимнов, в коих прославляли Бога и изображали надежду воскресения («Постановления апостолов»). Здесь молились за покойного и приносили Св. Жертву. В заключение давали бедным обед и прочие милостыни. По истечении года совершались поминки в доме умершего, и в сие время возобновлялись каждый год. Между тем как Церковь за божественною службою поминала покойного каждый день (Тертуллиан, «О венце»).
        Для зарывания в землю умерших были в Церкви особенные люди, коих называли гробокопателями и кои принадлежали некогда к клиру. Часто, из особенного почтения к умершим и для сохранения о них памяти вместе с ними зарывали разные вещи, как то знаки их достоинства, орудия их мученической смерти, склянки или губки, наполненные их кровью, акты их мученичества, надгробные надписи, или, по крайней мере, их имена, медали, листы лавровые или другого неувядаемого древа, кресты, Евангелия. Язычники для сохранения праха умерших строили великолепные гробницы по сторонам больших дорог, на открытом поле; христиане напротив скрывали тела, зарывая оные просто или ставя рядом в пещерах, как то известно о пещерах Рима.
        Это подземелья, ископанные христианами в каменистом месте для того, чтобы там иметь кладбище. В них спускаются по лестнице и встречаются длинные ходы, где по обеим сторонам находятся 2-3 ряда глубоких ям, в кои полагались тела. От места до места являются горницы, довольно широкие, со сводами, укрепленные и изрытые многими ямами, так же как в ходах. Большая часть сих горниц, подобно церквям, имеет стенную живопись, изображающую разные примеры из Ветхого и Нового Заветов, а кое-где находятся и церкви подземные. Во многих местах стоят мраморные продолговатые ящики, украшенные резьбою, представляющею те же предметы, какие на стенах. Это гробы людей знаменитейших. Некоторые из подземных кладбищ столь велики, что имеют 2-3 этажа в высоту. Здесь то христиане во времена гонений находили безопасное прибежище, чтобы хранить останки мучеников, чтобы собирать и отправлять обряды богослужения. Сии древние кладбища по причине заваленных к ним входов долгое время оставались неизвестными, и уже в конце XVI века удалось открыть оные.
        Великою честью почиталось быть погребенными близ мучеников; и вот почему стали впоследствии многих хоронить в церквях, тогда как прежде обыкновенно хоронили за городом («Постановления апостолов»). Поклонение мощам и твердое упование воскресения истребляли между христианами тот неосновательный страх, какой поселялся в древних, даже самих израильтянах, при воззрении на мертвые тела и похороны.

Епископы и клир

Говоря о пастырях и служителях Церкви, Ориген сравнивал народные собрания с церковными и утверждал, как не-сомненное, что управляющие Церквами на самом деле являют добродетели и достоинства, тогда как правители народа носят одно их имя («Против Цельса»). И сие он утверждал в споре с язычниками, коим, без сомнения, показалось бы это смешным, если бы он говорил совершенную неправду. Великое число епископов Рима и Иерусалима первых 3-х веков были среди мучеников и история свидетельствует, что они почти все прославились своими добродетелями. Император Александр Север представлял в пример христиан, когда хотел показать, с ка